Фарфоровая кукла

Стражники у входа в башню вытянулись по стойке смирно, узнав принцессу. Капитан стражи — немолодой уже мужчина с лицом, изрезанным шрамами, как старая разделочная доска, — шагнул вперед и поклонился.

— Ваше Высочество, — произнес он с той особой интонацией, в которой смешивались уважение и плохо скрытое недоумение. Он явно не понимал, что принцесса забыла в тюремном крыле, но приказ короля был недвусмысленным: пропускать, не задавать вопросов, обеспечить безопасность. — Всё готово, как вы распорядились. Камера для бесед в конце коридора. Узник уже там.

— Благодарю, капитан. — Элиана постаралась, чтобы её голос звучал ровно, по-деловому. — Охрана пусть остается за дверью. Если мне понадобится помощь, я позову.

Капитан помялся, явно желая возразить — всё-таки оставлять принцессу наедине с опасным преступником, убийцей королевского мага, было, по его мнению, верхом безрассудства, — но дисциплина взяла верх. Он молча кивнул и посторонился, пропуская её.

Лестница вниз была крутой и узкой, ступени — стертыми тысячами ног за столетия использования. Факелы на стенах чадили, распространяя запах горячей смолы, и их света едва хватало, чтобы разглядеть путь под ногами. Чем глубже она спускалась, тем холоднее и сырее становился воздух, тем громче звучало эхо её шагов. Где-то внизу капала вода — мерно, монотонно, с интервалом в несколько секунд. Этот звук, наверное, сводил узников с ума. Элиана подумала, что для этого он, возможно, и был создан.

Коридор, в котором находилась камера для бесед, был пуст, если не считать двух стражников, застывших у двери. Они тоже поклонились принцессе и расступились. Дверь была тяжелой, обитой железными полосами, с маленьким зарешеченным окошком на уровне глаз. Элиана на мгновение задержалась перед ней, собираясь с духом, и — прежде чем успела передумать — решительно толкнула её.

Камера оказалась не такой ужасной, как она ожидала. Видимо, отец сдержал слово и распорядился подготовить помещение для бесед. Это была небольшая комната без окон, освещенная двумя масляными лампами, стоявшими на грубо сколоченном деревянном столе. Два стула — один с одной стороны стола, другой с противоположной. На столе — ничего, только неровная поверхность досок, потемневших от времени. Стены из грубого камня, кое-где покрытые пятнами плесени. Пол — холодные каменные плиты. И всё. Никакой роскоши, никаких намеков на комфорт. Но, по крайней мере, здесь не было решеток, разделяющих собеседников, не было цепей, свисающих с потолка, не было запаха крови, который она ожидала почувствовать после рассказов о пытках. Только запах сырости, старого камня и лампового масла.

И он. Он уже был здесь. Сидел на стуле в дальнем конце комнаты, спиной к двери, и не обернулся, когда она вошла. Его руки по-прежнему были скованы за спиной — на этот раз обычными железными кандалами, без магической подсветки, — но в остальном он выглядел почти так же, как вчера в судном зале. Та же серая рубаха, те же спутанные волосы, та же поза — спокойная, расслабленная, будто он сидел не в тюремной камере в ожидании казни, а в собственной гостиной.

Элиана закрыла за собой дверь, отрезая звуки коридора, и несколько секунд стояла неподвижно, не зная, что делать. Она представляла себе этот момент сотни раз за ночь, но теперь, когда он настал, все заготовленные фразы вылетели у неё из головы. Она просто стояла и смотрела на его спину, на то, как вздымается и опускается ткань рубахи в такт дыханию — ровному, глубокому, совершенно спокойному.

— Доброе утро, — произнесла она наконец. Её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы, и она мысленно отругала себя за это. Принцесса должна говорить уверенно.

Он не ответил. Даже не пошевелился.

Элиана медленно обошла стол и села на стул напротив него. Теперь она могла видеть его лицо. В тусклом свете масляных ламп оно казалось высеченным из старого дерева — грубое, резкое, с глубокими тенями под скулами и в глазницах. Щетина на подбородке отросла ещё сильнее, чем вчера, придавая ему ещё более дикий вид. На лбу, прямо над левой бровью, темнел свежий синяк — видимо, результат вчерашнего удара стражника. Но глаза… глаза были те же. Светлые, прозрачные, спокойные. Они смотрели прямо на неё, и в их глубине не было ни ненависти, ни страха, ни мольбы. Только спокойное, изучающее внимание. Так смотрит натуралист на неизвестный вид бабочки, размышляя, стоит ли добавить её в коллекцию.

Молчание затягивалось. Элиана понимала, что это, возможно, часть его тактики — заставить её нервничать, заставить её говорить первой, заполнять тишину неосторожными словами. Но она тоже умела ждать. Она сложила руки на столе — спокойно, неторопливо — и просто сидела, глядя на него в ответ. Пусть это будет дуэль взглядов. Пусть он поймет, что она не боится тишины.

Прошла минута. Другая. Третья. Тишина в камере стояла такая глубокая, что Элиана слышала не только капли воды в коридоре, но и собственное сердцебиение, и потрескивание фитилей в лампах, и даже, кажется, дыхание стражников за дверью.

И вдруг он заговорил.

— Хлеб, который мне принесли утром, был без мышьяка, — произнес он. Голос у него оказался низким, с хрипотцой — видимо, результат долгого молчания и, возможно, поврежденных голосовых связок. Но звучал он на удивление ровно, почти лениво. — Это наводит на определенные размышления.

Элиана моргнула. Из всех возможных вариантов начала разговора этот был, пожалуй, самым неожиданным. Она ожидала грубости. Ожидала насмешек. Ожидала, возможно, философских размышлений о смерти. Но не обсуждения тюремного рациона с точки зрения содержания в нем ядов.

— Вы полагаете, вас должны были отравить? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал так же спокойно, как и его.

— Я полагаю, — он слегка наклонил голову, и тени на его лице сместились, делая его похожим на хищную птицу, — что если король дает человеку семь дней вместо немедленной казни, то у этого человека есть основания ожидать чего угодно. Включая яд. Включая нож в спину. Включая подосланную женщину.

— Я не подосланная женщина, — сказала Элиана, чувствуя, как щеки заливает румянец — то ли от гнева, то ли от смущения. — Я принцесса Элиана. Дочь короля.

— Я знаю, кто вы, — ответил он спокойно. — Я видел вас вчера. Вы стояли за троном и смотрели на меня так, будто пытались прочитать мысли. И ещё вы единственная во всем зале, кто не отвел взгляд, когда я поднял голову. Это было… любопытно.

Он выделил последнее слово — «любопытно» — с той же интонацией, с какой пробуют на вкус незнакомое блюдо. И Элиана вдруг поняла, что он с ней играет. Не как кошка с мышкой, нет — скорее как шахматист с достойным противником. Он оценивал её. Просчитывал.

— Раз уж мы обменялись любезностями, — произнес он, и в его голосе послышалась тень усмешки, — позвольте мне дать вам имя. Имена важны, вы не находите?

— У меня есть имя.

— У вас есть титул. Это разные вещи. — Он помолчал, разглядывая её так пристально, что ей захотелось отвести взгляд, но она заставила себя выдержать. — Я буду называть вас Ваше Любопытство. Потому что вы пришли сюда не из сострадания и не из жестокости. Вы пришли, потому что вам интересно. Интересно, что я такое. Интересно, почему я убил вашего мага. Интересно, почему я ещё жив. Любопытство — это то, что горит в ваших глазах прямо сейчас, как бы вы ни пытались это скрыть за королевской выдержкой.

Элиана почувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на него — на себя. Потому что он был прав. Ей действительно было интересно. Ей было интересно с того самого момента, как она увидела его в судном зале. И то, что он так легко это считал, выводило её из себя.

— Хорошо, — сказала она, решив сменить тактику. Раз он не хочет играть в дипломатию, она тоже не будет. — Давайте поговорим прямо. Вы знаете, зачем я здесь.

— Догадываюсь. — Он откинулся на спинку стула настолько, насколько позволяли скованные руки, и впервые за всё время их беседы на его губах появилось что-то отдаленно похожее на улыбку. — Ваш отец хочет знать, где прячутся мои люди. Его дознаватели не смогли выбить это из меня. Его маги не смогли прочитать это в моих мыслях. И теперь он решил попробовать другой подход. Более… изящный. Прислал вас.

— Вы очень проницательны.

— Я жив. Это примерно одно и то же. На севере, знаете ли, проницательность — не роскошь, а средство выживания. Если ты не можешь просчитать намерения человека по его глазам за первые три секунды, ты не доживаешь до четвертой.

Он говорил легко, почти небрежно, и Элиана вдруг осознала, что их роли странным образом поменялись. Она пришла сюда как охотник, как тот, кто задает вопросы и ждет ответов. А вместо этого она сидит и слушает его, как ученица — учителя. Это нужно было исправлять.

— Тогда вы понимаете, — сказала она, подавшись вперед, — что я здесь не для того, чтобы пытать вас или угрожать. Я предлагаю другое. Информацию в обмен на условия.

— Условия? — Он приподнял бровь, и в его светлых глазах мелькнул огонек интереса. — Человеку, которому осталось жить шесть дней, вы предлагаете условия?

— Шесть с половиной, — поправила она. — И да, предлагаю. Вы находитесь в камере, которая, я полагаю, не отличается особым комфортом. Вам приносят еду, которую даже крысы едят с отвращением. У вас нет ничего, кроме этих каменных стен и ваших мыслей. Я могу это изменить.

— Продолжайте. — Он склонил голову набок, и теперь он действительно напоминал птицу — крупную, хищную, внимательную.

— Я могу распорядиться, чтобы вам приносили нормальную еду. Не отравленную, — добавила она с легкой иронией. — Могу принести вам книги. Могу сделать так, чтобы ваша камера освещалась лучше и отапливалась. В конце концов, я могу просто сделать так, чтобы вас перестали избивать при каждом удобном случае. Всё это — в обмен на информацию.

Он помолчал. Потом — совершенно неожиданно — рассмеялся. Смех у него был странным: негромким, хрипловатым, но при этом совершенно искренним, будто она только что рассказала самую остроумную шутку, которую он слышал за последние годы.

— Книги, — произнес он, отсмеявшись. — Вы предлагаете мне книги. Человеку, которого через шесть с половиной дней поведут на плаху. Книги.

— А что в этом смешного?

— Всё. — Он качнул головой, и его спутанные волосы упали на лицо. — На севере есть поговорка: «Перед смертью не надышишься». Знаете, что она означает?

— Догадываюсь.

— Это означает, что когда конец близок, никакие удовольствия уже не имеют значения. Ни еда, ни книги, ни теплая постель. Всё это — пыль. Пыль, которая не стоит ни одного произнесенного слова. — Он подался вперед, насколько позволяли кандалы, и теперь его лицо оказалось совсем близко к её лицу. Элиана почувствовала запах — не грязи и не пота, как она ожидала, а чего-то иного, терпкого и горьковатого, как сухая полынь. — Вы, Ваше Любопытство, пытаетесь подкупить меня тем, что для меня не имеет цены. Это всё равно что предлагать утопающему стакан воды.

Элиана молчала. Она чувствовала, как краска гнева заливает щеки, и ничего не могла с этим поделать. Он не просто отверг её предложение — он высмеял его. Высмеял её. И что самое отвратительное — он был прав. Она действительно не подумала о том, что человеку, стоящему на пороге смерти, вряд ли нужны книги и хороший ужин.

— Что же вам нужно? — спросила она, и её голос прозвучал жестче, чем она хотела. — Что для вас имеет цену?

— А вы догадайтесь, — ответил он, и на его губах снова мелькнула та самая тень улыбки. — Вы умная девушка. Я вижу это по вашим глазам. Ваш отец это тоже видит — именно поэтому он прислал вас, а не очередного палача с раскаленными щипцами. Так догадайтесь. Что нужно человеку, который знает, что скоро умрет?

Элиана смотрела на него, и мысли вихрем крутились в голове. Месть? Нет, он не выглядел как человек, одержимый местью. Свобода? Невозможно, отец никогда не согласится. Спасение его людей? Возможно, но он понимает, что она не в силах это гарантировать. Так что же?

Она не знала ответа. И он знал, что она не знает.

— Я приду завтра, — сказала она, поднимаясь со стула. Движение было резким — слишком резким для принцессы, обученной плавным, грациозным жестам. — И мы продолжим этот разговор.

— Непременно, Ваше Любопытство. — Он тоже поднялся, хотя и с видимым усилием — кандалы мешали ему сохранять равновесие. — Буду ждать с нетерпением. Знаете, за последние две недели я не слышал ни одного человеческого голоса, если не считать криков дознавателей и ругани стражи. Ваш голос… он приятный. Даже когда вы злитесь.

Элиана ничего не ответила. Она повернулась и вышла из камеры, стараясь держать спину прямой, а голову — высоко поднятой. Она знала, что он смотрит ей вслед, и не доставит ему удовольствия увидеть её смущенной или растерянной.

Дверь за ней закрылась с тяжелым лязгом, и она на мгновение прислонилась к холодной стене коридора, переводя дыхание. Сердце колотилось как бешеное, а в ушах всё ещё звучал его голос — низкий, хрипловатый, произносящий это дурацкое прозвище: «Ваше Любопытство».

Он дал ей имя. Северный дикарь, пленник, человек без будущего — дал имя принцессе Дарранийского королевства. И она не нашлась, что ответить. Проиграла первый раунд всухую.

Капитан стражи, ожидавший за дверью, шагнул к ней с немым вопросом на лице. Элиана взяла себя в руки и произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Капитан. Узнику сегодня вечером подать нормальный ужин. Не баланду, которой вы кормите арестантов, а нормальную еду. Мясо. Хлеб. Вино.

Капитан удивленно моргнул.

— Ваше Высочество, но…

— Это приказ, — отрезала она. — И передайте на кухню: если я узнаю, что в его еду что-то подмешали, отвечать будут лично повара. Вы меня поняли?

— Так точно, Ваше Высочество.

Элиана кивнула и направилась к лестнице, ведущей наверх — туда, где был свет, воздух и привычный мир дворцовых интриг. И только оказавшись наверху, во внутреннем дворе, под моросящим дождем, она позволила себе выдохнуть.

Он не принял её условия. Он высмеял её предложение. Он разгадал её тактику в первые же минуты. И всё же…

И всё же, поднимаясь по лестнице, она поймала себя на том, что улыбается. Потому что он заговорил. Он говорил с ней. Он дал ей имя. И это было началом — каким бы странным и непредсказуемым оно ни казалось.

Маленькая победа. Очень маленькая. Но она была. И завтра, когда она снова спустится в подземелье, у неё будет новый план. Она найдет то, что имеет для него цену. Она обязательно найдет. Потому что она принцесса Элиана, а не «фарфоровая кукла». И она не привыкла проигрывать.

Дождь усилился, и крупные капли застучали по булыжникам двора, по крышам, по листьям поздних роз в дворцовом саду. Элиана подставила лицо дождю, позволяя холодным струям остудить горящие щеки. Где-то вдалеке, на городской башне, пробил полуденный колокол. Двенадцать ударов — мерных, тяжелых, неумолимых.

Пять с половиной дней. У неё оставалось пять с половиной дней, чтобы понять человека, который молчал под пытками, смеялся над смертью и называл её «Ваше Любопытство». Пять с половиной дней, чтобы выведать тайну, от которой зависела безопасность всего королевства.

И самое странное — где-то глубоко внутри, в том самом уголке души, куда она боялась заглядывать, — она чувствовала не страх и не отчаяние. Она чувствовала азарт. Тот самый азарт, который она испытывала в детстве, когда играла с отцом в шахматы и наконец-то начинала понимать его стратегию.

«Вы умная девушка. Я вижу это по вашим глазам».

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеное воспоминание о его голосе, и направилась во дворец. Нужно было готовиться к завтрашнему дню. Нужно было читать донесения о северных кланах. Нужно было думать.

И нужно было найти ответ на вопрос, который он ей задал: что нужно человеку, который знает, что скоро умрет?

Глава 3. Игра в кости

На третий день Элиана пришла в темницу с игральными костями. Это решение созрело не сразу. После провала первого визита — а она считала его провалом, несмотря на маленькую победу с ужином, — принцесса провела бессонную ночь, размышляя о том, что пошло не так. Она предлагала пленнику комфорт, книги, нормальную еду — всё то, что, по её представлениям, должен желать человек, лишенный свободы. Но он лишь рассмеялся ей в лицо своей поговоркой про то, что перед смертью не надышишься. Ему не нужны были материальные блага. Ему не нужны были книги. Ему, кажется, вообще ничего не было нужно — кроме, возможно, того загадочного «чего-то», о котором он предложил ей догадаться.

Весь второй день она провела в королевской библиотеке, перебирая донесения разведчиков, отчеты о допросах других северян, старые хроники, описывающие обычаи горных кланов. Она искала ключ — любую зацепку, которая помогла бы ей понять, чем живет и дышит этот человек, что для него ценно, что может заставить его говорить. Но донесения были скудными и противоречивыми. Северяне в них описывались то как кровожадные дикари, не знающие ничего, кроме войны, то как мрачные философы, поклоняющиеся древним богам, то как искусные ремесленники, чьи клинки ценились дороже золота. Правда, как всегда, лежала где-то посередине, и Элиана не знала, где именно.

К вечеру второго дня она отложила бумаги и честно призналась себе: она не знает, как разговорить Кайена. Все её попытки выстроить стратегию разбивались о его непредсказуемость. Он был не похож ни на одного из тех людей, с которыми ей приходилось иметь дело при дворе. Он не поддавался на лесть, не боялся угроз, не соблазнялся посулами. Он просто сидел и смотрел — спокойно, внимательно, чуть насмешливо, — и ждал, когда она допустит ошибку.

И тогда, уже поздно ночью, когда за окном выла осенняя буря и дождь хлестал по стеклам, Элиана вдруг вспомнила кое-что. В детстве, когда она ещё не была «фарфоровой куклой», когда мать была жива, а отец ещё находил время для семьи, они иногда играли в кости. Это была простая игра — бросаешь кубики, считаешь очки, — но отец всегда говорил, что она учит главному: принимать случайность, просчитывать риски, читать противника не по словам, а по движениям рук и глаз. «В кости, Элиана, невозможно солгать, — говорил он, бросая костяные кубики на стол. — Ты можешь говорить что угодно, но твои пальцы, твой взгляд, твое дыхание — они всегда говорят правду. Научись читать их, и ты научишься читать людей».

Она не играла в кости уже много лет. Это считалось неподобающим для принцессы — азартные игры были уделом солдат, моряков и прочего простонародья. Но сейчас, лежа в темноте и слушая завывания ветра, она вдруг подумала: а почему бы и нет? Кайен не похож на человека, которого можно впечатлить дворцовым этикетом. Может быть, игра — это как раз то, что ему нужно. Может быть, за игрой он расслабится. Может быть, за игрой он проговорится.

А может быть — и в этом Элиана не хотела признаваться даже себе, — ей просто было скучно. Смертельно, невыносимо скучно во дворце, где каждый день был похож на предыдущий, где каждый разговор был предсказуем, где каждая улыбка была фальшивой. И перспектива сыграть с настоящим, живым, непредсказуемым противником — пусть даже противником, приговоренным к смерти, — вызывала в ней давно забытое чувство. Азарт. Предвкушение. Жизнь.

Утром третьего дня она отыскала в дворцовых кладовых старый набор игральных костей — три кубика из слоновой кости, потемневших от времени, с вырезанными на гранях точками. Кубики лежали в маленьком замшевом мешочке, стянутом кожаным шнурком. Элиана взвесила их в руке — приятная тяжесть, гладкая поверхность, — и улыбнулась. Если ничего не выйдет, по крайней мере, это будет интересно.