Домовая книга для мёртвых

Антонина посмотрела на Буханова.

Тот сложил ладони.

— Вот здесь требуется спокойный разговор. Проект дороги затрагивает край старой санитарной зоны. Большинство захоронений сохраняется. Часть переносится по всем нормам.

— Какая часть?

Антонина развернула к нему экран. На плане Курганной гривы красным цветом были отмечены сорок семь точек.

— Неидентифицированные, — сказала она. — Таблички утрачены, архивных привязок нет. Мы обследовали участок летом.

— Там люди лежат?

— Где-то да. Где-то только памятные знаки. Старые переносы делали без актов.

— То есть вы не знаете.

— Именно поэтому мы не называем их могилами в документах, — вмешался Буханов. — Термин имеет юридическое значение.

Максим откинулся на спинку стула. Сорок семь красных точек выглядели как сыпь на теле карты.

— Бабушка из-за них спорила?

— Она утверждала, что знает имена, — сказала Антонина. — Но список не дала. Сказала, мы сначала должны научиться спрашивать.

— У кого?

— У неё я тоже спросила. Она выставила меня за калитку.

Буханов кашлянул.

— Максим Ильич, никто не намерен оскорблять память. Наоборот, проект её институционализирует.

— Покойникам от этого спокойнее?

— Живым будет лучше.

Впервые за разговор Буханов произнёс что-то без презентационной интонации. Максим посмотрел на него внимательнее. Под глазами у главы залегли тёмные тени; на столе рядом с папкой лежал список закрывающихся муниципальных ставок.

Антонина открыла фотографии участка. Снег, сосны, покосившиеся таблички. Снимки были сделаны в феврале: на каждом стояла дата и номер точки.

— Пришли мне список, — сказал Максим.

— Зачем?

— Возможно, он есть в доме.

Буханов сразу улыбнулся.

— Вот это конструктивный подход.

Максим листал фотографии дальше. На снимке под номером тридцать один между соснами стоял человек в сером пальто. Лицо было повёрнуто к объективу. Здесь мужчина казался пожилым, с густыми белыми бровями и узким подбородком.

— Кто это?

Антонина наклонилась к экрану.

— Где?

Максим указал пальцем.

— В пальто.

— Это сосна.

— Перед сосной.

Буханов встал со своего места и посмотрел через плечо. Его рука легла на край стола слишком резко.

— Снимал кто? — спросил он.

— Я, — сказала Антонина. — На участке никого не было.

Буханов выпрямился.

— Артефакт съёмки. В лесу свет сложный.

Максим увеличил изображение. Человек распался на серые квадраты, но рука осталась различимой. На безымянном пальце темнело широкое кольцо.

Такое же кольцо носил его отец на единственной фотографии, которую бабушка не выбросила.

Глава 5. Ошибка пользователя

Константин Басов работал в музейном хранилище, потому что там имелась единственная в посёлке розетка с заземлением. Между стеллажами с ткацкими станками стоял новый серверный шкаф. Зелёные лампочки мигали рядом с табличкой «Не трогать руками. Экспонаты».

— Это временно, — сказала Антонина, отпирая дверь. — Как отопление, протечка и моя должность.

Басов сидел за двумя мониторами в пуховой жилетке и печатал с той скоростью, с какой люди обычно удаляют следы. Ему был тридцать один год, но он носил бороду человека, уже разочарованного в трёх поколениях пользователей.

— По кладбищу вы? — спросил он, не оборачиваясь. — Если про мужика на фотке, это компрессия. Нейросеть достроила контур.

— Какая нейросеть? — спросила Антонина.

Басов перестал печатать.

— Никакая. В смысле, алгоритм повышения резкости. Фигура была в исходнике как набор теней.

— Исходник покажите, — сказал Максим.

— Его нет. Было автоматическое освобождение пространства.

— Удаление?

— «Удаление» звучит так, будто я что-то потерял. Резервная копия есть в облаке.

— Где облако?

— Сейчас временно недоступно.

Антонина поставила перед ним бумажный список сорока семи точек.

— Нам нужны все записи до миграции.

— Они и после миграции все есть. Просто нормализованные.

Максим посмотрел на экран. Таблица содержала строки с номерами, координатами и статусами. В колонке «ФИО» у сорока семи строк стояло: NULL.

— Это и есть нормальное состояние? — спросил он.

— Для неизвестного значения — да. Раньше там кто что хотел писал: вопросительные знаки, «нечитаемо», «баба в платке», один раз «вроде Семёныч». Машина такое не понимает.

— Люди понимали?

— Люди и создали эту таблицу.

Дверь хранилища открылась. Геннадий вошёл, не сняв шапки, и положил на клавиатуру официальный конверт.

— Восстань, — сказал он Басову.

— Что?

— Из уважения к покойному.

Басов открыл письмо. Региональный центр социальных выплат уведомлял Геннадия Савельевича Гвоздева о прекращении начислений в связи с государственной регистрацией смерти.

— Это не я, — сказал Басов.

— Я тоже пока придерживаюсь этой позиции.

— Наша база ничего не регистрирует. Она только агрегирует.

— Хорошо агрегирует. Вчера карта не сработала, сегодня пенсию сняли, утром жена спросила, в какой рубашке меня показывать родственникам.

Антонина прочитала письмо.

— Здесь дата смерти — прошлый вторник.

— Удобный день, — сказал Геннадий. — Заказов не было.

Басов открыл карточку. На экране появилось имя Геннадия, дата рождения, адрес и зелёная плашка «Сведения подтверждены». Ниже стояла дата смерти и ссылка на запись о захоронении.

— Совпадение идентификаторов, — пробормотал он. — Старый Гвоздев Савелий Геннадьевич, новый Гвоздев Геннадий Савельевич. Отчества зеркальные. При импорте поле разобралось неправильно.

— Вы меня с отцом похоронили? — спросил Геннадий.

— Технически — себя с отцом. Я сейчас отменю.

— В базе, которая ничего не регистрирует?

— Отправлю исправление через межведомственное окно. Я не хозяин записи, но кнопки мне выдали.

— Отменяйте осторожно. Отец к порядку привык.

Басов нажал несколько клавиш. Плашка стала жёлтой: «Статус оспаривается».

— Нужны два свидетеля и подтверждение родства либо совместного проживания. Максим Ильич подпишет, Антонина Сергеевна подтвердит.

— Я с Геннадием не живу, — сказал Максим.

— Система не требует качества совместного проживания.

— А если просто подтвердить, что он сейчас стоит перед нами?

Басов терпеливо вздохнул.

— Для системы стоящий перед нами человек — пользователь без верификации. Документ надёжнее.

Максим подписал электронную форму на планшете. Басов ввёл его данные, нахмурился и повторил.

— Вас нет в семейной связи с Варварой Никифоровной.

— Я её внук.

— В паспорте внуков не пишут. Нужна цепочка: Варвара — Илья — вы. А Ильи нет.

— Он безвестно отсутствующий.

— В нашей базе его вообще нет. Ни живого, ни умершего.

Максим достал квитанцию.

— Зато он получает электричество.

Басов прочёл имя и номер лицевого счёта. Ввёл его в поиск. На втором экране возникла карточка: «Звонарёв Илья Матвеевич, ветеран труда, проживает: Заводская, 11». Фотографии не было. Возраст — семьдесят девять лет.

— Это другой человек, — сказал Максим. — Отчество и возраст не те.

— Но адрес ваш?

— Бабушкин.

— Сейчас по реестру его.

Геннадий наклонился к экрану.

— Слушай, Максим, а ты уверен, что дом тебе оставили? Может, ты там у Ильи Матвеевича без договора живёшь.

Басов открыл историю изменений. Большинство строк имело подпись MIGRATION_ADMIN. Последняя была внесена три дня назад пользователем VNZVONAREVA.

— Варвара Никифоровна, — прочла Антонина. — Через день после смерти.

— Пароль мог сохраниться у кого-то, — сказал Басов.

— У кого?

— Если бы я знал, это был бы не несанкционированный доступ.

Максим вспомнил две чашки и тёплую ложку. Объяснения ещё существовали, но теперь стояли в очереди и мешали друг другу.

Басов распечатал форму для Геннадия. На месте подписи заявителя значилось: «умерший гражданин».

— Исправьте, — сказал Геннадий.

— После подтверждения статуса.

— Подтверждения, что я не умер?

— Именно.

Геннадий сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман.

— Если до пятницы не воскресну, закажу у себя самый дешёвый пакет. Пусть система знает, что потеряла клиента.

Когда он ушёл, на экране его карточки появилась новая строка: «Место фактического пребывания — Курганная грива, участок 31».

Это был номер фотографии с мужчиной в сером пальто.

Глава 6. Человек, которого все знают

В магазине «Северок» продавалось всё, что могло срочно понадобиться человеку в радиусе сорока километров: хлеб, батарейки, валенки, корм для кошек, свечи, лопаты и набор праздничных колпаков. Максим пришёл за кофе и пакетом для мусора. На кассе ему предложили венок со скидкой.

— После сезона остался, — объяснила продавщица. — Лента снимается.

— У венков бывает сезон?

— У всего бывает. Люди только думают, что умирают независимо.

Она пробила кофе. За спиной Максима кто-то поставил на ленту буханку, соль и коробок спичек.

Серое пальто он узнал прежде, чем обернулся.

Мужчина стоял близко. Сегодня он был ниже Максима, с редкими светлыми волосами и лицом, которое трудно было удержать взглядом: каждая черта казалась знакомой отдельно, вместе они никому не принадлежали. Рукава пальто заканчивались точно у запястий. На правой руке блестело широкое кольцо.

— Алексей Михайлович, вам хлеб записать? — спросила продавщица.

Мужчина кивнул.

— Он у вас давно покупает? — спросил Максим.

— Кто?

— Алексей Михайлович.

Продавщица посмотрела на мужчину и рассмеялась.

— Какой он Алексей? Это Леонид Семёнович. Ты, видно, с дороги ещё.

Мужчина забрал покупки, не расплатившись. Продавщица записала сумму в потрёпанную тетрадь под буквой «К».

Максим вышел следом.

На крыльце незнакомца остановила Тамара Арсеньевна.

— Коля, ты кран мне посмотришь? Опять воет.

Он кивнул ей тем же движением.

— Вы его знаете? — спросил Максим.

— С детства. Только он тогда моложе был.

— Как его фамилия?

Тамара задумалась, переводя взгляд с мужчины на пакет с хлебом.

— Фамилия? Зачем тебе фамилия, если кран воет?

Незнакомец пошёл к реке. Максим последовал за ним, сохраняя расстояние в десять шагов. Это было нелепо, но возвращаться в дом и снова спорить с ложкой казалось ещё нелепее.

Мужчина не оглядывался. Он сворачивал в переулки, здоровался с каждым встречным, и каждый отвечал ему по имени — по другому имени. Водитель снегоуборочной машины крикнул «Федотыч». Женщина у почты назвала его Славой. Двое фабричных пенсионеров молча сняли шапки.

Максим включил камеру на телефоне. На экране мужчина шёл между домами, слегка прихрамывая. Без экрана он не хромал. Максим сделал три снимка.

У старой пристани незнакомец остановился. Река была тёмной, по краям уже схватывалась тонким льдом. На противоположном берегу стоял закрытый павильон переправы, которой не пользовались с конца девяностых.

— Вы были на похоронах Варвары Звонарёвой, — сказал Максим.

Мужчина не обернулся.

— Кто вы?

Ветер шевельнул полы пальто. На спине ткань была мокрой, будто человек недавно вышел из воды, хотя дождя не было.

— Илья? — спросил Максим прежде, чем успел решить, зачем.

Мужчина повернул голову. Теперь у него были тёмные брови с фотографии и чужой беззубый рот.

— Не торопись, Звонок, — сказал он.

Голос звучал негромко и одновременно с разных сторон: из павильона, из-под настила, из старого уличного громкоговорителя.

Звонком отца называла только семья. Бабушка перестала произносить это прозвище после его исчезновения.

Максим шагнул вперёд.

Между ними проехал автобус, пустой и медленный. На секунду серое пальто скрылось за окнами. Когда автобус прошёл, у пристани никого не было. На снегу тянулись следы к самой воде и обрывались у бетонного края.

Максим подошёл, стараясь не наступать на них. Следы были разными: один широкий, другой узкий, третий похож на отпечаток детского валенка. Он насчитал семь пар, наложенных друг на друга.

Позади послышался скрип. Из павильона вышел сторож Палыч с метлой.

— Вы кого ищете?

— Мужчину в сером пальто. Он только что стоял здесь.

Палыч посмотрел на следы.

— Тут полпосёлка стояло. Автобус в девяносто девятом отсюда вытаскивали.

— Я про сейчас.

— Сейчас переправы нет.

Сторож подмёл снег поверх следов, хотя снег не мешал проходу.

Дома Максим открыл галерею телефона. Первые два снимка показывали пустую улицу. На третьем была Тамара Арсеньевна у магазина и край серого рукава в углу.

Под фотографией стояло время: 19:99.

Максим долго смотрел на цифры. Потом открыл сведения о файле. Обычное время — 14:17, сегодняшний день.

Он закрыл снимок и обнаружил, что не помнит, зачем фотографировал улицу. Воспоминание вернулось не сразу, а вместе со словом, произнесённым чужим ртом.

Звонок.

Максим записал его на обороте квитанции, пока не исчезло снова.

Глава 7. Оставшиеся без голоса

Настоящую книгу нашёл шкаф.

Ночью он отступил от стены на четыре пальца. Максим сперва решил, что доски пола повело от тепла, но ножки оставили прямые борозды, словно мебель аккуратно потянули на себя. За шкафом обнаружился узкий простенок, заклеенный теми же обоями. В детстве Максим знал в доме все тайники, потому что сам их устраивал. Этого не было.

Он поддел край обоев ножом. За ними оказалась дверца без ручки. Внутри лежал свёрток, перевязанный бельевой верёвкой, и сухая рябиновая ветка.

Книга была толще найденной накануне домовой и весила почти как кирпич. Коленкоровая обложка выцвела до бурого. На первой странице разными почерками было написано:

«Домовая книга. Белые Мхи и прежние места по реке Неми. Не для числа, а для различия».