После измены. Излечи мою боль

Галина Колоскова

После измены. Излечи мою боль

Глава 1

Я стою у края импровизированной танцплощадки в большом зале для пресс-конференций. Стараюсь изображать, что мне совершенно не скучно. Бокал с тёплым шампанским давно стал просто праздничным аксессуаром в руке. Сегодня я не пью. Мне нужно оставаться трезвой.

Зал преобразили до неузнаваемости: гирлянды, мишура, даже маленькая искрящаяся ёлка в углу. Смех, музыка, шуршание платьев. Наш, больничный, новогодний корпоратив.

Сергей где-то здесь, но уже минут десять я его не вижу. Он, как всегда, душа компании, окружённый медсёстрами из его отделения и ординаторами. Его хлопают по плечу, поднимают тосты «за лучшего травматолога», и он сияет, принимая похвалы как нечто само собой разумеющееся.

А я наблюдаю.

Как всегда, в стороне. Спокойная, надёжная Елена Кравченко. Ревматолог, у которой на всё хватает терпения. И на хронические болезни суставов, и на капризных пациентов, и на звёздного мужа.

И вдруг он исчез. Шарю взглядом по залу. Сергея нигде нет.

На глаза попадается физиотерапевт Вика, пробирающаяся сквозь толпу, с двумя бокалами в руках. Яркая, как новогодняя гирлянда и такая же поблёскивающая пайетками. В настолько узком платье, с оголёнными плечами, что удивляюсь, как она умудряется в нём двигать ногами. Всем известно, каким местом она продвигается по карьерной лестнице. Видимо вышла на охоту. Резкий, нарочито громкий смех режет слух. Она дефилирует мимо меня совсем близко. Волна аромата её духов накрывает с головой.

У меня перехватывает дыхание. Это не просто похожие духи. Это они. Закрываю глаза, догадываясь, кто цель расставленной ею медовой ловушки. Купить в России эти духи невозможно. Эксклюзивная, сложная композиция с нотами горького апельсина, сандала и чего-то едва уловимого, холодного — как лёд на поверхности темной воды. Сергей заказывал их в Париже через знакомого парфюмера. Он подарил мне флакон на прошлую годовщину. «Как ты, — сказал он тогда. — Снаружи кажешься строгой, холодной, а внутри — бушует страсть».

Встряхиваю головой, отгоняя тревогу. Он мог поделиться контактами с главврачом, давним поклонником Вики. Я берегу их для особых случаев. А Виктория…

Она щедро полила себя ими. За выскочкой тянется не лёгкий шлейф, а концентрат аромата так, что першит в носу.

Сердце начинает стучать медленно и тяжко, словно набат. Провожаю её взглядом. Она несёт бокалы не к столу, а идёт к выходу из зала, в сторону коридоров. И за ней следует взгляд моего мужа, только что вынырнувшего из темноты. Теперь он стоит, прислонившись плечом к косяку двери. Всегда идеально уложенные волосы чуть взлохмачены. Нервные пальцы поправляют ворот рубашки. В тёмных глазах — не просто интерес, там азарт. Улыбаюсь. Сердце распирает от счастья. Люблю его до сих пор так остро, будто не было долгих лет семейной жизни, а только впервые увидела. Мой добрый, ленивый Серёжка играет в несвойственную ему роль. Кролик, возомнивший себя хищником. Хочу спросить, куда уходил, но не успеваю.

— Елена Солнечная! Танцевать!

Оказываюсь в объятиях хирурга Павла. Добрый, сильный медведь, с такими же повадками. Он уже немного навеселе, глаза блестят, а значит, спорить бесполезно. Забирает мой бокал, ставит на подоконник и тянет за руку на площадку.

Пытаюсь остаться на месте.

— Павел, я не… — Всё, протесты не принимаются! Под бой курантов хорошие люди должны находиться в кругу друзей!

Вздыхаю, но позволяю увлечь за собой. Он прав. Не так уж много у меня в этом зале преданных людей. Павел пытается под громкую, ритмичную музыку выделывать какие-то па. Я на автомате следую за ним, улыбаюсь, хотя мысли не в этом месте, так же, как и взгляд, прилипший к двери. Сергей только что вышел. Вслед за Викторией? Или у него есть дело? В травмпункт могли вызвать… Но тогда бы он сказал. Или не сказал?

— Ты напряжена, как струна, — кричит в ухо Павел. — Ревматологов на праздниках отпускать нельзя, костенеете!

Я пытаюсь смеяться, но получается жалкая гримаса. Куда они ушли? В её кабинет физиотерапии? Он на первом этаже, в дальнем крыле. Там сейчас темно и тихо. Идеальное место, чтобы…

— Эй, да ты вообще не здесь! — Павел хлопает меня по плечу.

— Прости, — гримаса на лица срабатывает подтверждением слов: — Голова кружится.

На самом деле трещит разрываемая на части душа. Отгоняю ужасные мысли. Этого не может быть! Сергей однолюб, сам говорил. Мысленно усмехаюсь. Тогда почему в последнее время он при любой возможности бежит из дома.

Паша поворачивается в сторону дивана у стены.

— Пойдём, присядем.

Но мы не успеваем сделать и шага. Дверь в зал с треском распахивается. На пороге появляется запыхавшаяся медсестра из приёмного отделения. Она не обращает внимания на музыку и гирлянды, её лицо — маска тревоги.

— Доктора Кравченко! Ортопеда Кравченко! Срочно!

Музыка стихает. Все оборачиваются.

— В чем дело? — Павел отпускает мою руку.

— В кабинете физиотерапии… Доктор Федосова… Упала и, кажется, сломала ногу! Кричит на весь этаж!

Холод волной пробегает по коже. Сергей с ней? Не успеваю подумать. Ноги несут вперёд, обгоняя Павла. Бегу по знакомым, полутёмным коридорам, мимо кабинетов с запертыми дверями. Гул шагов в ушах сливается с диким стуком сердца. Не он. Не там. Не с ней!

Но в душе я уже всё знаю.

Дверь в кабинет физиотерапии распахнута. Свет внутри горит ярко, слепит глаза с полутьмы. Открывшаяся картина, отпечатывается на сетчатке мгновенно и навсегда.

Глава 2

Виктория лежит на полу, возле рабочего стола. Лицо бледное, но не от шока — от злости. Её шикарное платье задралось, открывая бедро. Прохожу взглядом по голой белой коже. Что такого делала, что оголилась? Нога целая. На первый взгляд самое большое — растяжение связок. Но это не главное. Главное — размазанная по щекам помада. Длинные светлые волосы взъерошены. Причёска безнадёжно испорченна.

И рядом мой муж. Сидит на корточках, ощупывая сустав уверенными пальцами. Белая рубашка выбилась из брюк, на манжете — мазок той же помады. Нечаянно коснулся её лица рукой или? Тёмные волосы выглядят так, будто по ним провели десяток раз руками.

— Что случилось? — Павел врывается следом за мной, и замирает на пороге.

— Ничего страшного, — увидев нас, Сергей даже не вздрагивает. — Напрасная паника. Растяжение связок голеностопа. Вика поскользнулась на разлитом шампанском.

Закусываю губу, чтоб не сказать лишнего. Ищу признаки измены мужа и тут же сама выдумываю ему оправдания. Замечаю рядом со столом пустую бутылку и два фужера. Лучшее доказательство, что он не просто так оказался тут первым. И называет её не «доктор Федосова», а Вика. Шампанское распивать с ней в кабинете мог кто угодно. А называть по имени, так они же коллеги.

— Я… я упала, — сипит она, но в злых глазах кроме боли — вызов. — Поскользнулась…

Сергей поднимает на меня чистый невинный взгляд.

— Что за паника? Зачем вы все здесь? — Невозмутимый голос доброго самаритянина. Ещё немного и назовёт нас виновными в произошедшем. — Я вовремя оказался рядом и сумею помочь. Наложу гипс, зафиксирую сустав, чтобы не было отёка, и обезболю. Всё по протоколу, коллеги, можете расходиться.

Он подчёркивает словами, что мы здесь в первую очередь, коллеги. А не муж и жена, заставшая его в полутёмном кабинете с женщиной, у которой помада размазана по лицу поцелуями.

Паша делает пару шагов вперёд, предлагая:

— Давайте я помогу, — добродушное лицо здоровяка становится серьёзным. — Я почти не пил, а ты Сергей, пьян.

— Нет! — Виктория вскрикивает так резко, что мы вздрагиваем. — Спасибо, Паша, но мне поможет Кравченко. Он первый пришёл на мой крик. И уже осмотрел ногу.

Она глядит на моего мужа, и в её взгляде проскальзывает что-то липкое, интимное. Сергей отвечает лёгкой, едва заметной улыбкой. Ощущаю себя лишней на чужом празднике жизни. Мне кажется, меня сейчас вырвет.

Я молча смотрю на мужа. На его растрёпанные волосы. На помаду на манжете. На его спокойное лицо, за которым вдруг с ужасом вижу незнакомца. В животе скручивается холодный узел. Мне всё больше кажется, что он был здесь с самого начала. Не «оказался рядом», а пришёл сюда с ней. Это потом что-то пошло не так — она упала, закричала, и теперь ему приходится разыгрывать перед всеми комедию.

— Лена, не стоит тут всем толпиться. Проводи Вику до моей перевязочной, я принесу всё необходимое. Павел, поможешь?

Он командует, как всегда, и все готовы ему подчиниться. В том числе я. Потому что он — звезда, а я — его тень. Спокойная, сдержанная тень, на которую всегда можно положиться.

Делаю шаг вперёд, к Виктории. Она впивается в меня полным ненависти и торжества взглядом. Наклоняюсь, чтобы помочь ей подняться. Она шипит так, что слышу только я:

— Не трогай меня. Замираю. Пальцы сжимаются в кулаки. Уговариваю себе не реагировать. Не стоит поддаваться эмоциям. Выставить себя неуравновешенной истеричкой? Именно этого мерзавка сейчас добивается. Мне нужно переварить и разобраться в том, что увидела. А если и вправду Сергей просто оказался рядом, а развлекалась она вовсе не с ним?

— Сама встанешь? — спрашиваю вслух с неприятием.

— Сергей мне поможет, — бросает она, протягивая руку моему мужу.

Он наклоняется, обнимает её за талию, поднимает. Она припадает к нему, мелко дрожа, шепчет:

— Спасибо!

Его пальцы впиваются в обнажённое плечо. Слишком нежно для врача, поддерживающего пациента.

Отказываюсь верить глазам. Не может быть. Не посмел бы он так открыто. А если посмел?

Я стою посреди ярко освещённого кабинета, не понимая, что делать. Павел что-то говорит мне, но я не слышу.

Смотрю на коврик перед столом, который стоит неровно, будто его отодвинули в спешке. На пустой бокал из-под шампанского, валяющийся под стулом. Понимаю, что меня выставили полной дурой. Посмешищем. Идиоткой, беспрекословно доверяющей изменнику мужу.

Завтра, нет, сегодня же, через час, об этом будет знать вся больница. И будут шептаться, смотреть на меня с жалостью или со злорадством. А я должна продолжать жить, работать, улыбаться. Как будто ничего не случилось.

Но дело в том, что случилось. Мой прочный, предсказуемый мир только что дал трещину. Я физически ощущаю, как эта трещина расходится, угрожая расколоть мою жизнь на мелкие части. В животе холод, а в душе пустота, с которой пока не знаю, что делать.

Слишком больно, чтобы оставаться в этом месте.

Без объяснений поворачиваюсь и выхожу из кабинета, оставляя за спиной их дуэт — врача и «пострадавшую» физиотерапевта. В ушах звенит тишина, а в голове уже выстраивается холодный, ясный план. Я не стану кричать. Не стану рыдать. Но, если они думают, что я смирюсь, то они жестоко ошибаются.

А пока… Пока мне нужно дышать и помнить запах своих духов на чужой коже.

Глава 3

Два дня живу у мамы, сказав мужу, что она заболела. Мне так проще. Могу рыдать по ночам в подушку, не объясняя причину. Сергея на выходных не видела. Он не пытается хоть чем-нибудь помочь заболевшей тёще. И уж тем более не горит желанием встретиться со мной.

Небеса не рухнули. Всемирного потопа не случилось. Мир спокойно живёт, игнорируя мою личную трагедию. В понедельник выхожу на работу. Больница стоит на том же месте. Все работают, снуют по делам из палаты в палату, из кабинета в кабинет. Больница гудит, как растревоженный улей. Но для меня этот гул кажется приглушенным. Я нахожусь под толстым слоем пепла сожжённой любви. В душе по-прежнему пустота.

Мне кажется, я стала всеобщим посмешищем. Каждое слово, каждый взгляд, брошенный в мою сторону, ловлю на лету и анализирую. Как симптомы коварной болезни.

Делаю обход. Изображаю, что погружена в историю болезни давнего пациента, Аркадия Петровича, с его изношенными суставами. Но сил притворяться, что готова работать, нет. Обещаю, что найду способ обуздать его боль и выхожу из палаты.

Я должна увидеть предателя и попробовать поговорить с ним на чистоту. Ноги сами несут в сторону ортопедического отделения. Туда, где его территория. Я ищу подтверждения. Или опровержения. Хотя уже знаю, что найду.

Через приоткрытую дверь процедурной вижу двух медсестёр из его отделения, Катя и Оля моют инструменты. Приглушенные голоса доносятся в коридор. Я замираю у стенки, будто проверяю что-то в телефоне. Пытаюсь расслышать.

— …а я тебе говорю, без всего! — шипит Катя, с нескрываемым восторгом от обладания страшной тайной. — Когда мы с Анной Викторовной помогали ей перед тем как загипсовать… Ну, ты понимаешь, чтоб не испортить платье задрали, а там… пусто. Голая!.. Я покраснела, как рак.

— Не может быть! — ахает Оля. — На корпоративе-то? Она что, специально?

— А то! — Катя понижает голос ещё больше, и я инстинктивно наклоняюсь. — Анна Викторовна потом сказала… что такие травмы, растяжения, когда падают с высоты, неудобно… Ну, ты поняла. Не со стула она свалилась. Её придавили сверху. В самом интересном месте, понимаешь? Дёрнулась и соскользнула со стола, а он на ней... — Кто?! — в голосе Оли нетерпение.

— Ну, кто мог быть в том крыле? Все на корпоративе. Кроме… Оля издаёт тихий визг. — Нет! Только не наш… Он же такой… порядочный семьянин!

— Ага, семьянин, — фыркает Катя. — А ты вспомни, как он на неё смотрит. Как кот на сметану. И тогда он якобы первый к ней примчался, откуда-то из темноты вынырнул, волосы взъерошенные… — Божечки… А бедная Елена Андреевна… — Тсс! Молчи. Никому ни слова! Но, по-моему, она сама всё поняла. Видела её лицо? Каменное.

—Я-то молчу, но скоро все знать будут. Вика десять минут назад к нему в кабинет шкандыбала. На глазах у всех! Ни стыда, ни совести…

Лёгкая волна тошноты подкатывает к горлу. Прижимаюсь спиной к холодной стене. Пальцы леденеют. «Придавили». «С высоты». «Без всего». Картинки, от которых сжимается желудок, навязчиво лезут в голову. Её стол. Его тело. Её размазанная помада. Его взлохмаченные волосы.

Я всегда доверяла фактам. Анализам. Рентгеновским снимкам. И вот сейчас у меня на руках — неопровержимые данные. Слухи — это диагноз, который уже поставила вся больница. Осталось увидеть всё собственными глазами. «Прошкандыбала десять минут назад?»

Иду дальше, к его кабинету. Несу в руках — реальные снимки Аркадия Петровича, прекрасный повод. Сердце быстро колотится, отдаваясь в висках. Дверь приоткрыта. Изнутри доносится смех. Её смех.

Я заглядываю внутрь.

Виктория сидит на краю его массивного рабочего стола, отодвинув в сторону анатомические модели стопы и кисти. Её нога в свежем, белоснежном гипсе покоится у него на коленях. Сергей развернулся в кресле лицом к травмированной любовнице. В его руке не медицинский маркер для пометок, а перманентный, чёрный. Он выводит им что-то на гипсе, у щиколотки. Тёмная голова наклонена, лицо озаряет нежная улыбка. Он увлечён настолько, что никого не замечает за приоткрытой дверью.

Вика смеётся, запрокинув голову. Тонкая рука по-хозяйски устроилась на плече моего мужа. Длинные пальцы перебирают ткань белого халата.

— Серёж, ну ты что выдумал! — кокетливо говорит она. — Все увидят!

— Пусть видят, — он отвечает с теплом в голосе. Не со страстью встретившихся на пару минут любовников, а уютным, как с любимой женой. Только обращено оно не ко мне. — Пациенту должно быть весело. Особенно такому… особенному.

Я толкаю дверь. Она со скрипом открывается. Они оба вздрагивают и поворачивают головы.

На лице Сергея мелькает раздражение, мгновенно сменяющееся маской делового участия.

— Лена! Входи. Вика пришла на корректировку гипса.

Виктория не убирает руку с его плеча. Тёмные глаза блестят, как у хищной птицы, нашедшей слабого зверька.

— Здравствуйте, Елена Андреевна. Я просто несчастный пациент.

Я не отвечаю, а медленно подхожу ближе. Взгляд прикован к его руке, к гипсу. Он заслоняет рисунок ладонью. Поздно — я уже его видела. Идеально ровное, нарисованное с любовью и старанием… сердечко. Не медицинский крестик, не стрелка — сердечко.

Во мне что-то отключается. Вся боль, весь ужас, вся дрожь, что копилась с вечера корпоратива, прессуются в кусок льда. Ощущаю себя не человеком, а скальпелем — острым, стерильным, безэмоциональным.

— Что это? — спрашиваю тихо, указывая взглядом на гипс.

— Лена, не делай из мухи слона, — в голосе Сергея появляются знакомые, снисходительные нотки. Нотки человека, объясняющего очевидное глупому ребёнку. — Шутка. Чтобы поднять настроение.

— Я же просто пациентка! — Виктория шипит с вызовом. Она нагло смотрит мне прямо в глаза. Ярко напомаженные губы растягиваются в едва уловимой усмешке.

Наглый взгляд, иносказательная фраза — всё вкупе взрывает мою хвалёную выдержку. Больше молчать не стану. Они решили открыто встречаться, забыв, что Сергей в браке? Вперёд! Но тогда пусть будут готовы к ответным действиям.

Я молча протягиваю руку, беру со стола тот самый чёрный маркер.

— Лена, что ты… — начинает Сергей, но я его не слушаю.

Наклоняюсь над её ногой с нарисованным сердечком. Запах его духов, её духов, нашего общего аромата бьёт в нос. Он становится топливом для моей ярости. Намертво фиксирую лодыжку захватом ладони, не позволяя вырваться.

Подношу маркер к гипсу. И рядом с его аккуратным сердечком, крупными, размашистыми буквами вывожу:

ШЛЮХА.

Маркер скрипит. Буквы получаются жирными, чёрными, нестираемыми. Как диагноз. Мой ей приговор.

В кабинете повисает гробовая тишина. Я вижу, как румянец исчезает со скул Виктории, сменяясь багровыми пятнами ярости и унижения. Глаза Сергея становятся круглыми от непонимания, в них вспыхивает гнев.

— Ты с ума сошла?! — рычит он, вскакивая. Нога Виктории со стуком падает с его колен.

— Вы… вы что себе позволяете?! — визжит Виктория, пытаясь прикрыть надпись рукой, но это бесполезно. Она останется, пусть не там, так в их памяти. Навсегда. — Это клевета! Я подам в суд! Я… Я отступаю на шаг, кладу маркер точно на то место, откуда его взяла. Краем взгляда замечаю в дверях медсестру, рассказавшую подруге о потерявшей трусы Виктории. Внутренне усмехаюсь. Теперь факт моего бунта не скрыть. Смотрю на недовольного мужа. В его глазах больше нет ни нежности, ни игры. Там горит злоба на меня, посмевшую разрушить личину примерного семьянина, вытащить его пошленький флирт на свет, да ещё и так… бесповоротно.

— Пусть ходит с меткой, — мой голос не дрожит. Он ровный, отдаёт льдом. — Пусть все видят твоё сердечко и мой диагноз.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Не хлопаю дверью. Закрываю её аккуратно. Подчёркиваю, насколько мне всё равно, хоть душа кровоточит, а перед глазами до сих пор стоит его нежная улыбка, предназначенная любовнице.

За дверью на секунду воцаряется мёртвая тишина. А потом раздаётся истеричный вопль Виктории, заглушаемый яростным голосом Сергея.

Я иду по коридору. Мимо проносятся люди, но я их не вижу. Ко мне подбегает взволнованная медсестра из ревматологии.

— Елена Андреевна, вас срочно в третью палату…

— Позже, — отвечаю тем же безжизненным ледяным тоном.

Она, опешив, отступает. Не каждый день увидишь, как «железная леди» превращается в зомби.

Захожу в туалет, запираюсь в кабинке. Только теперь, в полном одиночестве, колени начинают предательски дрожать. Упираюсь ладонями в холодные стенки и безмолвно кричу, запрокинув голову. Я только что сожгла за собой все мосты. Устроила скандал, который через час взбудоражит всю поликлинику и пошла на это намеренно.

Но вместо ожидаемого облегчения приходит пустота. И страх. Потому что я только что объявила войну двум непростым людям. Женщине, у которой есть связи, наглость и теперь — личная, жгучая ненависть ко мне. И предателю-мужу, сделавшему свой выбор. Он остался там, утешать Викторию. И обливать меня грязью.

Глава 4

Вечер в доме, раньше бывшем тихой гаванью, теперь наполнен густым, липким молчанием. Оно звенит в ушах громче любого крика. Сергей пришёл поздно, уже после девяти. Я слышала, как ключ щёлкает в замке, как он снимает туфли в прихожей, идёт на кухню, открывает холодильник. Звук открученной с бутылки крышки. Он пьёт прямо из горлышка. Пиво. Но он не любит пиво. Значит, нервы предателя напряжены.

Я сижу в гостиной, в темноте, укутавшись в старый, растянутый кардиган. Я не стала включать свет. Чтоб ходить, не спотыкаясь двигаться в темноте, мне не нужно видеть обстановку нашего дома. Мне так легче. Каждую картину, каждый предмет мы выбирали вместе. Теперь всё это выглядит как издевательство. Декорациями для спектакля, в котором я несколько лет играла дуру.

Он заполняет собой дверной проем. Знакомый до боли силуэт спортивной фигуры, теперь кажется чужим, неуместным рядом со мной. В каждом жесте, слове вижу подвох.

— Сидишь в темноте, как привидение, — хриплый, усталый голос.

Я моментально нахожу причины не доверять тому, что вижу и слышу. Устал, да, но не только от работы. От эмоций, которые потратил сегодня на неё.

Отвечаю одним слогом:

— Да.

— Обсудить представление, что сегодня устроила, не хочешь? — Он делает шаг внутрь, но не включает свет. Ему, видимо, легче разговаривать с моим силуэтом, чем смотреть мне в глаза.

— Обсуждать нечего. Я всё видела.

— Ты ничего не видела! — он срывается на крик, но всё ещё пытается давить. — Устроить истерику на ровном месте! Из-за дурацкого рисунка!

— Сердечка, — поправляю я тихо. — Ты нарисовал ей сердечко. На гипсе. И она сидела у тебя на столе, а нога лежала на твоих коленях. Попробуй, скажи, что это протокол оказания медицинской помощи! Твой многолетний стандарт общения с «просто пациентками»?

— Боже, какая ты мелочная! — он с грохотом бросает бутылку в раковину. — Я пытался поднять настроение коллеге, попавшей в беду! Виктория подавлена после травмы! А ты опозорила нас обоих! Меня — как врача и как мужа! Себя — как уравновешенного специалиста! Написать «шлюха»! Ты в своём уме? Тебе нужно к психологу, Лена! У тебя паранойя на почве хронической усталости!

Я медленно поднимаюсь с кресла. В темноте мои движения, должно быть, кажется угрожающими, потому что он отступает на полшага. Я включаю торшер. Мягкий свет выхватывает лицо, искажённое не болью и раскаянием, а злостью. Как у человека, чью игру разгадали и испортили.

Я впервые вижу в нём не любящего мужа, не блестящего специалиста. А трусливого, лицемерного мальчишку, пойманного на пакости и прижатого к стенке.

— «Опозорила», — повторяю, вскинув бровь, ровным голосом. Ледяная тишина внутри — моя единственная защита. Если дам проявиться хоть одной трещине, развалюсь на куски. — Интересная позиция. Позорно не твоё поведение, а моя реакция на него. Удобно для оправдания.

— Да какое моё поведение?! — он разводит руками, играя в недоумение, но получается плохо. Я всегда могла понять, если он врёт, но почему не предавала значение обманам по мелочам? Теперь он стал лгать по-крупному.

— Ты сама знаешь, как важно психологическое состояние для выздоровления!

Играть, так играть. Выкладываю козырную карту.

— Поддержка включает в себя отсутствие у «коллеги» нижнего белья?

Сергей замирает. Краска медленно начинает заливать его шею и щеки. Он не ожидал, что я узнаю. Не думал, что слухи дошли и до меня. Хитрые глаза бегают, выискивая оправдание.

— Что за грязные сплетни ты…

Перебиваю, не желая слушать ложь.

— Это не сплетни. Вы прокололись. Это говорят свидетели, помогавшие накладывать гипс. Они выясняют, с кем физиотерапевт занималась сексом, перед тем как упасть со стола и получить растяжение. Угадай с трёх раз, кого называют главным подозреваемым?

Он молчит. Тяжёлая челюсть напряжена. Зрачки сузились. Решает, как теперь вывернуться?

— Это чистая клевета! Да, Вика может быть легкомысленной, но…

— Но ты просто нарисовал сердечко, — заканчиваю за него. Мне становится физически плохо от этого разговора. От запаха лжи, висящей в воздухе. — Хорошо. Забудем про бельё, про слухи. Ответь на один вопрос. Только честно.

Я делаю паузу, набираю воздух. Следующий вопрос выжигает мне горло.

— Ты спал с ней?

Тишина. Густая, взрывная. Он уставился на меня, уронив челюсть. Представляю, как в его голове проносятся варианты. Признаваться? Или отрицать? Он быстро взвешивает риски. Признание — означает крах его безупречной репутации. Отрицать — есть шанс сохранить лицо. Всегда можно списать подозрения на ревность жены.

— Нет! — вырывается у него слишком громко. Слишком быстро. Как заученная строчка из плохой пьесы. — Конечно, нет! Лена, как ты можешь такое думать?! Я люблю тебя!

Но в словах нет ни капли тепла. В глазах на секунду мелькает панический ужас и злоба. Понимаю, что невиновные не кричат. Он не ошарашен, не обижен или растерян, а кричит, как вор, пойманный за руку.