Полная версия
«Не смотри на пыль. Смотри на меня».
Этот голос был другим. Он не принадлежал хору шёпотов. Он был глубже, старше, и в нём не было эмоций — только констатация факта. Голос самой Тишины. Той сущности, что говорила с ним в конце, перед тем как он засмеялся. Богомолов скосил глаза влево, вправо. Никого. Только колонки ближнего поля, чёрные матовые параллелепипеды, обращённые к нему круглыми зрачками диффузоров.
— Где? — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, плоским, лишённым обертонов. Студийная акустика, призванная гасить реверберацию, теперь работала против него, делая речь безжизненной.
«Везде. Я — отсутствие звука. Ты не можешь меня увидеть. Ты можешь только слышать моё присутствие в промежутках между шумами. Но скоро ты перестанешь слышать и это. Ты станешь мной».
Кирилл почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Нет, не от метафизического ужаса — физически, словно кровь отливает от конечностей. Он попытался встать. Ноги, обутые в мягкие войлочные тапки, упёрлись в ковёр. Мышцы напряглись, но тело осталось на месте. Невидимые ремни прижимали его к креслу.
— Вы не можете меня удержать, — прошептал он. — Это мой слуховой зал. Я здесь хозяин.
Ответом был смех. На этот раз многоголосый, лающий, каркающий, булькающий. Хор бесплотных тварей веселился от души.
«Хозяин! Он сказал — хозяин! Ты слышал?»
«Хозяин своей могилы! Он сам её вырыл, обшил поролоном и закрыл свинцовой крышкой!»
«Мы здесь не гости, звукарь. Мы — арендаторы. И срок аренды истекает, когда мы решим».
— Что вам от меня нужно? — спросил Богомолов, и на этот раз голос его дрогнул. — Зачем вы здесь? Вы же не просто так явились из эфира.
Шёпоты смолкли. Воцарилась пауза, тяжёлая, как ртутный столб. Затем заговорил тот, что назвал себя Отражённым. Его голос звучал более структурированно, почти по-человечески, с интонациями старого актёра.
«Ты записал тишину двадцати пяти мёртвых мест. Но ты записал не просто отсутствие звука. Ты, сам того не зная, снял акустические слепки пространств, где грань между мирами истончена. Больницы, где умирали в муках. Лес, где замерзали солдаты. Каменоломни, где совершались ритуалы задолго до твоего Христа. И Припять... ах, Припять. Там дыра в реальности такая, что в неё можно просунуть вечность. Ты, со своим абсолютным слухом, не просто записал шум. Ты создал акустический мост. А мы — те, кто давно ждал переправы».
— Мост? — Кирилл сглотнул. — Я не хотел. Я просто выполнял заказ. Мне заплатили.
«Эшер. Глупец. Он думал, что служит Тишине, Великой Пустоте, Матери Безмолвия. А на самом деле он просто открыл двери для всех нас. Ты — усилитель. Ты — рупор. Твоё тело, твой мозг, твой абсолютный слух — идеальный инструмент для воплощения. В других людях мы были бы просто шумом в ушах, фантомным звоном, который они глушат таблетками. Но ты... ты слышишь нас во всей полноте. Ты можешь дать нам физический голос».
— Зачем вам физический голос? — Богомолов лихорадочно соображал. Если они говорят, значит, их можно переговорить. Любая сущность, обладающая разумом, имеет слабости. Так учил его старый командир из звуковой разведки.
Хор снова оживился. Голоса перебивали друг друга, словно торговались на восточном базаре.
«Чтобы петь! Чтобы кричать! Чтобы шептать на ухо спящим и сводить их с ума!»
«Я хочу снова увидеть свет. Не этот жалкий свет ваших ламп, а живой, солнечный. Услышать шум ветра не в записи, а кожей».
«А я хочу есть. Ваш мир полон звуков, и все они — пища. Смех детей, плач женщин, скрежет металла — это калории вечности».
«Тише! Тише, идиоты! Вы распугаете сосуд!» — рявкнул Отражённый.
Богомолов понял главное: среди них нет единства. Они соперничают. И то, что они называют «сосудом», — это он сам. Значит, пока они спорят, у него есть время. Он снова попытался встать, на этот раз резко, рывком, как учили в десантуре. Тело подчинилось, но с чудовищной задержкой, словно преодолевая толщу воды. Он рухнул на колени перед пультом, больно ударившись о металлический край. Боль была настоящей, отрезвляющей.
— Я уничтожу записи! — крикнул он, хватаясь за коробку с плёнкой, помеченной «Припять». — Я сотру всё, и вы исчезнете!
Он не был уверен в этом, но блефовал. Пальцы сомкнулись на пластике коробки. И тут случилось то, что заставило его отшатнуться. Поверхность коробки под его пальцами стала рыхлой, тёплой и... влажной. Он отдёрнул руку. На коробке, там, где он только что касался, проступили крошечные капли жидкости. Жидкость была тёмной, почти чёрной в зелёном свете, и пахла типографской краской и старыми книгами. Запах Эшера.
Капли поползли вверх, игнорируя гравитацию, и начали собираться в буквы. По пластику, словно выдавленные изнутри, проступили слова:
«НЕ ТРОГАЙ. ЭТО МОЁ».
Буквы были корявыми, угловатыми, но вполне читаемыми. Кирилл отшатнулся к стойке с микрофонами. Сзади что-то звякнуло. Он обернулся. Один из микрофонов, тяжёлый ламповый «Нейман», качнулся на стойке без всякой причины. Следом дёрнулся второй, за ним — третий. Они раскачивались, словно маятники метрономов, настроенных на ритм адажио. Всё в студии, что могло издавать звук, начало жить своей жизнью. Тарелка с забытым печеньем на краю пульта мелко задребезжала. Карандаш покатился по столу и упал на пол с грохотом, который в абсолютной тишине прозвучал как пушечный выстрел.
Богомолов зажал уши ладонями. Это был инстинкт. Но голоса зазвучали громче, теперь не в голове, а прямо в ладонях, в костях черепа, вибрацией передаваясь через руки.
«Не закроешься. Мы уже внутри. Ты впустил нас, когда нажал "запись"».
Он отнял руки. Тишина в студии снова стала абсолютной. Но это была злая тишина. Тишина склепа, где покойник вдруг открыл глаза. Кирилл Аркадьевич заставил себя дышать ровно. Он профессионал. Он работал со звуком в экстремальных условиях. В Афганистане, бывало, сидишь в засаде, а в наушниках вой душманских ракет и предсмертные хрипы товарищей. Нужно фильтровать. Отделять главное от фона.
Главное сейчас — понять, как они взаимодействуют с материей. Звук — это колебания воздуха. Значит, теоретически, их можно заглушить другими колебаниями. Он рванулся к генератору белого шума — прибору, который использовал для настройки акустики. Один щелчок тумблера — и студия должна была наполниться шипением, похожим на звук ненастроенного телевизора.
Тумблер щёлкнул. Тишина осталась.
Богомолов тупо смотрел на прибор. Лампочка питания горела. Внутри что-то гудело. Но из динамиков не доносилось ни звука. Словно сама способность воздуха передавать волны была аннулирована.
«Белый шум? — Голос Тишины был почти ласков. — Это я. Ты хотел записать чистую тишину. Так слушай. Вот она. Чистая. Без примесей».
— Это не тишина! — закричал Кирилл. — Это отсутствие! Это вакуум!
«Ты только сейчас понял разницу?»
Крик погас, не отразившись от стен. Поглощённый. Убитый. В ушах стоял звон, но это был звон крови, бегущей по сосудам. Живой звук. Единственное, что ещё связывало его с миром людей.
Он попытался нащупать в кармане телефон. Пусто. Мобильник остался в сумке у двери. Он сделал шаг к выходу, но ноги снова налились свинцом. Не физическим — психическим. Каждый шаг давался с усилием, словно он шёл сквозь толщу вязкой, холодной патоки. Воздух вокруг сгустился, стал плотным. Пылинки, висевшие в пространстве, пришли в движение. Они стягивались к центру комнаты, к тому месту, где стоял он сам. Миллиарды крошечных частиц медленно вращались, образуя подобие воронки, спирали, направленной остриём прямо в его голову.
Он понял: они не шутят. Они действительно вытягивают из него... что? Жизнь? Сознание? Или что-то более тонкое — саму способность звучать?
В отчаянии он схватил с полки катушку с записью симфонического оркестра. Мариинка, Чайковский, «Патетическая». Он сам сводил эту запись пятнадцать лет назад. Плёнка была родной, тёплой, аналоговой. Дрожащими руками он вставил катушку в магнитофон, защёлкнул, нажал воспроизведение. Механика сработала. Катушка завращалась. Тонвал потянул ленту.
Тишина.
Из колонок не вылетело ни звука. Ни скрипок, ни виолончелей, ни трагических аккордов финала. Только лёгкое шипение ленты, и то на самой границе слышимости. И сквозь это шипение — шёпот.
«Чайковский. Хорошая музыка. Печальная. Мы тоже любим музыку. Сыграй нам. Сыграешь? Мы будем подпевать».
— Я не буду вам подыгрывать! — прорычал Кирилл.
Он выдернул катушку, швырнул её на пол. Пластик треснул. Лента размоталась змеиным клубком. И в этот момент он услышал первый по-настоящему громкий звук с начала кошмара. Это был крик. Женский крик, полный боли и ужаса, раздавшийся прямо из разбитой катушки, словно вместе с плёнкой он разбил нечто живое.
Крик оборвался. Наступила тишина. Но теперь она стала иной. В ней появился ритм. Чёткий, размеренный, похожий на замедленное биение сердца. Бум. Тишина. Бум. Тишина.
Кирилл понял: это его собственное сердце. Они заставляют его слышать собственное сердцебиение, усиливая его до громкости литавр. Это был изощрённый психологический приём. Замкнутое пространство, абсолютная тишина и единственный звук — твой собственный пульс, который постепенно учащается, сводя с ума.
— Прекратите, — прошептал он. — Прекратите немедленно.
«Прекратим, если отдашь».
— Что отдать?
«Своё "форте". Свою громкость. Свою душу, если по-вашему. Мы не просим многого. Просто впусти нас сознательно, не сопротивляйся. Мы не убьём тебя. Ты останешься жив. Ты просто станешь... больше. Ты вместишь нас всех».
— Вы хотите сделать из меня одержимого? Бесноватого? Чтобы я пускал слюни и выкрикивал ваши имена?
«Примитивно. Мы — не бесы. Бесы — это просто шум, духи дисгармонии. Мы — суть звуков, записанных за гранью. Мы — эхо без источника. Голоса без тел. Мы хотим звучать. А ты хочешь слышать. Разве не в этом смысл твоей жалкой жизни? Ты коллекционировал тишину, чтобы найти в ней нас. Ты нашёл. Так прими награду».
Богомолов опустился на пол, привалившись спиной к стойке с микрофонами. Холодный металл немного отрезвлял. Он пытался мыслить логически. Если бы они могли взять его силой, они бы уже это сделали. Зачем им его согласие? Значит, есть какой-то закон. Какое-то ограничение. Они — акустические паразиты. Им нужен резонанс, добровольный отклик.
— Не дождётесь, — сказал он. — Я скорее оглохну.
«Ты не оглохнешь. Ты слишком любишь звук. Ты будешь слушать нас вечно, пока не сойдёшь с ума. Это вопрос времени. Мы терпеливы. Мы ждали десятилетия, пока кто-то с идеальным слухом запишет нужную комбинацию шумов. Подождём ещё».
Тишина снова стала гнетущей. Кирилл сидел, обхватив колени руками, и смотрел на панораму студии. Его царство, его гордость. Каждый прибор был куплен с трудом, настроен с любовью. Теперь всё это превратилось в инструменты пытки. Он не мог определить, сколько времени прошло с того момента, как он поставил плёнку Припяти. Часы на пульте стояли. Механические, с автоподзаводом, они просто замерли на 03:17. Три семнадцать. Время, когда, согласно статистике, чаще всего умирают люди в больницах. Символично.
Нужно было действовать. Пассивное ожидание вело к безумию. Он вспомнил о «Репортёре-5», что валялся на столе. Диктофон не записал голоса, но, может, он ещё работает? Кирилл подполз к столу, стараясь не создавать лишнего шума. Впрочем, какой шум, если тишина глушит всё? Но тело само двигалось крадучись, подчиняясь инстинктам загнанного зверя. Он взял диктофон, нажал запись и громко, чётко произнёс:
— Меня зовут Кирилл Аркадьевич Богомолов. Я нахожусь в своей студии звукозаписи по адресу: Москва, Товарищеский переулок, дом семь, строение три, подвал. Я подвергаюсь акустической атаке неизвестных сущностей. Требую помощи. Если кто-то слышит эту запись, вызовите полицию, службу спасения, кого угодно. Взломайте дверь.
Он остановил запись и включил воспроизведение. Из динамика донеслось шипение. И его голос. Глухой, испуганный, но разборчивый. Сработало! Запись была на плёнке. Он почувствовал прилив надежды.
«Глупец. Ты думаешь, эта коробочка что-то изменит? Мы не глушим твои записи. Мы глушим распространение звука здесь и сейчас. Твой диктофон — просто носитель. Но кому ты его отдашь? Ты заперт. Дверь — свинцовая плита. Вентиляция глушится. Ты в идеальной ловушке, созданной тобой для звука. Ты сам загнал себя в бутылку».
Богомолов взглянул на диктофон. Внешне он был невредим. Он положил его в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу. Затем оглядел студию в поисках того, что могло бы послужить оружием. Тяжёлый микрофон на стойке? Можно разбить череп, если приложиться. Но чей? У них нет тел. Кабель? Петля? Для кого? Он один в комнате.
— Эшер! — вдруг осенило его. — Он должен прийти за заказом! Когда он придёт, я схвачу его и заставлю всё исправить!
«Эшер не придёт. Он сделал свою работу и ждёт результата. Ты отдашь ему плёнки сам. Когда станешь нашим».
— Я не стану вашим!
Он закричал это изо всех сил. Крик заметался в черепной коробке, но в комнате, казалось, даже не шелохнулся воздух. И тут случилось нечто новое. В абсолютной тишине раздался звук извне. Не из динамиков, не из его головы. Это был глухой, низкий, вибрирующий удар. Словно чем-то тяжёлым ударили в уличную дверь там, наверху, за пределами его бункера. Бум.
Кирилл замер. Сердце ёкнуло. Ещё один удар. И ещё. Кто-то пытался войти. Или выйти?
«Не отвлекайся. Это твой мир рушится», — прошелестела Тишина, но в её голосе Кириллу почудилась неуверенность.
Удары продолжались, ритмичные, настойчивые. Они не были похожи на стук в дверь. Скорее, на работу отбойного молотка, но на очень низкой частоте. Инфразвук. Тот самый инфразвук, что вызывает у людей чувство безотчётного ужаса. Богомолов знал этот эффект. Но сейчас этот звук был единственной ниточкой, связывающей его с реальным миром. Источник находился где-то снаружи.
Внезапно по костям черепа прошла вибрация, и он услышал в этих ударах ритм. Азбука Морзе! Старая добрая азбука, которую он учил в армии. Он прислушался, стараясь не обращать внимания на возмущённый шёпот внутри головы. Точка-тире-тире-точка... «П». Тире-точка-тире... «К». Точка... «Е». «ПКЕ»? Нет, дальше: точка-тире... «А». Точка-точка-точка... «О». Тире... «Т». «ПКЕ АОТ»? Бессмыслица. Или он разучился принимать? Он сосредоточился. Удары были не очень чёткими, словно передатчик был непрофессионалом. «...ИДИ НА ЗВУК». Вот что было передано! «ИДИ НА ЗВУК».
Но куда? Идти на звук означало идти на удары. Значит, вверх, к выходу. К двери, которая не открывалась. И всё же это было послание. Кто-то снаружи знал, что он в беде.
Он вскочил на ноги. На этот раз тело подчинилось легче. Удары инфразвука словно расшатали вязкую тишину, сделали воздух проницаемым. Он бросился к двери, навалился на неё плечом. Та не шелохнулась. Тогда он начал колотить по ней кулаками, надеясь, что ответный стук услышат. Глухо. Никакого отзвука. Металл пожирал удары. Но инфразвуковой сигнал продолжал пробиваться сквозь стены.
И тут он заметил то, на что не обращал внимания раньше. В углу, у самого пола, где вентиляционная решётка была скрыта за поролоновым экраном, экран слегка подрагивал. Вибрация шла именно оттуда. Вентиляция! Конечно! Воздуховод был единственным путём для звука, но его система бесшумной вентиляции была спроектирована так, чтобы гасить любые колебания. Однако инфразвук, с его способностью проходить сквозь стены и предметы, всё же находил путь.
Кирилл упал на колени перед решёткой и прижался ухом к металлической сетке. Вибрация стала громче. Вместе с ней он услышал ещё один звук — далёкий, искажённый, но узнаваемый. Голос. Человеческий голос, усиленный мегафоном.
— ...огомолов! Кирилл Аркадьевич! Вы меня слышите? Отзовитесь! Мы пробуем пробиться к вам!
Голос был женский. Молодой, звонкий, искажённый расстоянием и металлом воздуховода, но определённо живой. От неожиданности и облегчения Кирилл едва не разрыдался.
— Я здесь! — закричал он в решётку. — Я заперт! Помогите!
«Замолчи», — прошипела Тишина, и на этот раз её голос был полон угрозы. Пыль в комнате взметнулась смерчем, закрутилась вокруг него, норовя забиться в рот, в нос. Он закашлялся, замахал руками. Но голос в вентиляции продолжал:
— ...итайте, что я говорю? Если слышите, стучите три раза! Раз, два, три!
Богомолов, отбиваясь от пылевого облака, изловчился и трижды ударил металлическим микрофонным держателем по трубе отопления. Получился гулкий, долгий звон. «Дон! Дон! Дон!»
— Есть! Слышу! — отозвался голос. — Держитесь! Мы пытаемся открыть дверь, но она очень толстая. Нам нужен код или ключ! Где ключ?
Ключ! Ключ был в сейфе. Сейф находился за пультом, вмурованный в стену. Кирилл пополз к нему, хватаясь за стойки, задыхаясь от пыли, которая, казалось, обрела сознательную злую волю. Пылинки царапали глаза, лезли в уши. Шёпот десятков голосов нарастал, переходя в визг:
«Не смей! Не смей отдавать ключ! Останься с нами! Ты обещал! Ты наш!»
— Я ничего вам не обещал! — хрипел Кирилл, нашаривая дверцу сейфа. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Он вспомнил шифр: 24-17-09. Дата рождения дочери. Алиса. Он набрал код, потянул ручку. Дверца открылась. Внутри, среди паспортов, денег и запасных магнитных головок, лежал массивный стальной ключ от входной двери.
Схватив его, он снова бросился к решётке вентиляции.
— Ключ у меня! — закричал он. — Но дверь изнутри не открывается! Замок заклинило или что-то держит!
— Бросайте ключ в вентиляцию! — скомандовал голос. — Он упадёт в шахту на нижний уровень, там есть технический люк. Мы попробуем открыть снаружи!
Богомолов колебался лишь секунду. Бросить ключ — значит отдать единственную надежду. Но если они не откроют, он умрёт здесь. Он просунул ключ сквозь ячейки решётки и разжал пальцы. Ключ полетел в темноту, звякнул где-то далеко внизу.
«Ты совершил ошибку», — произнесла Тишина, и в этом голосе больше не было ни капли притворства. Только холодная, концентрированная ненависть. — «Ты думаешь, люди тебя спасут? Они не спасут. Они сами станут добычей. Я не позволю тебе уйти. Ты — мой рупор. Мой голос. Ты будешь вещать меня в этот мир, даже если для этого мне придётся раздавить твой разум».
Пыль сгустилась в центре комнаты, формируя нечто, отдалённо напоминающее человеческую фигуру. Ростом выше потолка, она согнулась, упёрлась несуществующей головой в поролоновые плиты. Контуры переливались, дрожали, как мираж над асфальтом. Но в том месте, где у фигуры должны были быть глаза, зияли два абсолютно чёрных провала, полные той самой первозданной, довременной тишины, которую Богомолов так стремился услышать.
Кирилл попятился, прижимаясь спиной к двери. Он чувствовал затылком холод металла. Где-то там, снаружи, люди возились с замком. Слышался скрежет, глухие удары. Но здесь, внутри, пространство скручивалось в узел. Фигура из пыли протянула к нему руку — длинную, состоящую из мириадов частиц, руку-облако. Он ощутил, как эта рука касается его груди, проходит сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь рёбра и сжимает сердце.
Сердце остановилось.
А потом забилось снова, но в другом ритме. В ритме того самого инфразвукового пульса. Бум. Тишина. Бум. Тишина. Это было не просто биение. Это был код. Ритмический сигнал, который перезаписывал его собственную жизнь. Он чувствовал, как мысли путаются, слова теряют смысл. Великая Тишина вливалась в него, вытесняя всё человеческое.
В этот момент дверь за его спиной с лязгом распахнулась. Кирилл вывалился наружу, на грязный бетонный пол технического коридора. Свежий, прохладный воздух ударил в лицо. В коридоре горела тусклая лампочка. Над ним склонились двое: девушка в синем комбинезоне спасателя с мегафоном в руке и высокий седой мужчина в форме подполковника полиции с инструментом для взлома. Их рты открывались, они что-то кричали, но Кирилл ничего не слышал, кроме нарастающего звона в ушах.
— ...слышите? Слышите меня? — прорвался голос сквозь звон.
Это была та самая девушка. Она смотрела на него с тревогой и изумлением. Рядом переминался полицейский.
— Я слышу, — едва выговорил Богомолов. Голос был чужим, хриплым.
— Вы в порядке? Вы ранены? — спросила девушка. — Меня зовут Алиса. Алиса Богомолова. Я ваша дочь.
Кирилл уставился на неё. В памяти всплыли цифры шифра сейфа. 24.17.09. Алиса. Он не видел её семь лет, с тех пор как развёлся с женой и уехал в Москву. Она была совсем девчонкой. А теперь стояла перед ним, взрослая, решительная, с его абсолютным слухом и его фамилией.
— Как ты... — прошептал он.
— Я услышала тебя, — просто сказала она. — Сквозь виолончель. Я не знаю, как это работает, но я услышала твой крик в обертонах струны "до". И приехала. Потом позвонила в полицию, сказала, что ты не выходишь на связь. Но они не хотели вскрывать дверь, пока я не доказала... Пока не включила инфразвуковой передатчик, который ты мне подарил на десять лет. Помнишь? "Слушай тишину", — сказал ты. Я слушала. Я услышала.
Кирилл хотел обнять её, хотел сказать что-то важное, но слова застревали. Он посмотрел на свою левую руку. Пальцы дрожали. На тыльной стороне ладони, там, где проходят вены, проступил странный тёмный узор, похожий на спектрограмму голосового шёпота. Узор пульсировал в такт биению сердца. Он посмотрел на открытую дверь студии. Из неё не доносилось ни звука. Но в проёме, на самом пороге, висело облачко пыли, не решаясь пересечь границу.
Подполковник озабоченно проговорил что-то о скорой помощи. Алиса держала его за руку, за ту самую, с узором, и не видела. А Кирилл Аркадьевич Богомолов, коллекционер тишины, вдруг понял, что тишина из студии не исчезла. Она просто... вышла вместе с ним. И теперь она пряталась не в плёнках и не в динамиках. Она пряталась в нём. И голоса, все те легионы шёпотов, умолкли. Но не потому, что ушли. А потому, что нашли своё «форте». Нашли свой сосуд. И теперь, в этой гулкой тишине казённого коридора, в присутствии дочери и полиции, они терпеливо ждали своего часа, чтобы зазвучать в полную силу. Потому что настоящая симфония ещё не начиналась. Она лишь настраивала инструменты. И первым инструментом было его сердце. Вторым — её голос. А третьим... третьим должно было стать что-то, о чём Тишина лишь злорадно намекнула, прежде чем затаиться:
«Ты спасся? Нет. Ты просто открыл дверь наружу. Спасибо. Этого мы и хотели».
Глава 3. Акустическая тень
Скорая помощь везла их в Боткинскую больницу. Кирилл Аркадьевич сидел на жёсткой скамье, завёрнутый в серое казённое одеяло, и смотрел в одну точку. Точка находилась на металлической переборке, отделявшей медицинский отсек от кабины водителя. Там, на стыке двух листов металла, проступала тонкая полоска ржавчины, похожая на засохшую кровь. Ритмичная тряска машины, сирена, которую водитель включил для очистки совести, гул мотора — весь этот привычный дорожный шум доходил до него словно сквозь толстый слой ваты. Он слышал звуки, но они были плоскими, лишёнными жизни, будто кто-то выкрутил эквалайзер в положение «ноль» на всех частотах. Зато внутренний резонанс, тот самый, что родился в студии, стал отчётливее. Тишина внутри него обрела структуру.
Алиса сидела напротив, вцепившись в его ладонь обеими руками. Её пальцы были тёплыми, шершавыми — пальцы музыканта, привыкшие к струнам и смычку. Она вглядывалась в его лицо с тревогой, в которой сквозило что-то почти материнское. Странное чувство: дочь, которую он не видел семь лет, теперь заботилась о нём как о беспомощном ребёнке. Подполковник полиции, представившийся Олегом Николаевичем Звягиным, сидел рядом с водителем и периодически оборачивался, бросая на Богомолова цепкие, оценивающие взгляды. Он явно чуял: произошло что-то нестандартное, выходящее за рамки бытового заточения.
— Папа, — тихо позвала Алиса, — как ты себя чувствуешь? Доктор сказал, у тебя давление под двести. И пульс какой-то странный.
Кирилл перевёл взгляд на дочь. Её лицо расплывалось, словно отражение в подёрнутой рябью воде. Он попытался сфокусироваться. Алиса. Его Алиса. Та самая девочка, которую он учил различать ноты ветра в печной трубе. Та, которой он подарил инфразвуковой генератор вместо куклы.
— Я в порядке, — солгал он.
Собственный голос прозвучал для него как чревовещание. Где-то глубоко внутри, под диафрагмой, что-то шевельнулось. Не боль. Ощущение присутствия. Словно проглоченный гвоздь. Тишина, сидевшая в нём, была не просто отсутствием звуков. Это был организм. Паразит, свернувшийся клубком где-то в районе солнечного сплетения. Он чувствовал, как она дышит — медленно, размеренно, в такт тому самому инфразвуковому ритму.
«Хорошая девочка, — прошелестело в голове. — Красивая. Абсолютный слух. Жаль, что сосуд уже занят. Хотя... почему жаль? Можно ведь и расширить пространство».
Кирилл вздрогнул и отдёрнул руку. Алиса испуганно отпрянула.
— Что? Что случилось?
