Перекрёсток двух судеб

— Гражданин, вы кто? — её голос стал металлическим. — У нас закрытое собрание. Родительское собрание.

Но он не смотрел на учительницу. Его взгляд был прикован к Ане. Она резко встала. Стул отлетел назад, ударив в соседнюю парту и опрокинувшись. В звенящей тишине этот звук прозвучал как выстрел.

— Мне нужно выйти, — её голос был чужим, скрипучим. Она не поднимала глаз на Дмитрия. Только не сейчас. Иначе всё, что она строила пятнадцать лет, рухнет в одно мгновение. Сумка в её руках была щитом. Прижав её к груди, она рванулась к двери, мимо него — слишком близко. Запах дорогого, холодного парфюма. Исчезли запахи юности — скошенной травы, лета. Осталась чужая жизнь и чужой мужчина.

Аня выскочила в коридор. Там было пусто. Тусклый свет выхватывал из темноты расписание, пожарный щит, табличку «Кабинет физики». Она сделала несколько шагов к лестнице, но ноги подкашивались. Прислонившись к стене, она пыталась отдышаться. В груди жгло.

Сзади послышался скрип двери и торопливые шаги.

— Аня, подожди! — услышала она. Дмитрий догнал её у лестницы и положил руку ей на плечо. Тяжёлая горячая ладонь обожгла её через пальто и свитер.

Аня дёрнулась, сбрасывая его руку, словно коснулась раскалённого железа. Развернулась к нему лицом. В тусклом свете её глаза были ледяными.

— Вы ошиблись, — сказала она тихо, но ясно. Каждое слово падало, как камень.

Дмитрий смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Перед ним стояла уже не девочка с школьной фотографии, а взрослая, красивая, недоступная женщина.

— Аня, подожди, — сделал он шаг ближе, но она отшатнулась, выставив вперёд руку. — Я столько лет думал о тебе. Скучал. Прости меня.

— Только не ври хотя бы сейчас, — её голос дрогнул, но в глазах не было слёз. — Зачем ты пришёл?

— Я вернулся, — сказал он просто. — На завод. У меня контракт.

— Контракт? — горько усмехнулась она. — А пятнадцать лет назад ты говорил о любви.

— Аня, послушай...

— Нечего слушать, — перебила она. — Ты всё сказал, когда уехал. Москва оказалась важнее.

— Я вернулся, — повторил он. — На завод.

— И что? — её голос прозвучал холоднее, чем она ожидала. — Думаешь, это что-то меняет?

— Нет, я не... — он запнулся. — Я хотел, чтобы ты знала.

— Мне всё равно, — соврала она, и он это увидел. Пальцы сжались до белых костяшек, но она не отпустила их. — Нам не о чем говорить. Прощай, Дима.

Аня развернулась и быстро пошла прочь, не оглядываясь. Стук её каблуков эхом разнёсся по пустому коридору. Дмитрий остался стоять у лестницы, сжав и разжимая руки. В голове было пусто.

В классе за дверью снова заговорили. Жизнь продолжалась, а его жизнь раскололась на до и после. Он постоял немного, прислонившись лбом к холодной стене, потом выпрямился, поправил воротник и медленно пошёл к выходу.

На улице Аня остановилась у крыльца. Ветер ударил в лицо, сбивая дыхание. Слёз не было, только пустота и звон в груди. Дрожащими руками достала телефон, прислонилась к перилам и позвонила матери.

— Мам, — голос сорвался. — Всё хорошо. Не ждите, ложитесь спать. Всё правда хорошо.

Она повесила трубку. Несколько секунд смотрела в тёмный экран, затем обернулась. На втором этаже горело единственное окно. Пусть оно останется там. В прошлом.

Когда Аня двинулась к дому, ветер толкал её в спину, подгоняя вперёд. Дмитрий стоял неподвижно, глядя ей вслед. Ветер трепал полы его пальто, но он не чувствовал холода. Внутри разрасталась пустота — чёрная, бездонная. Москва, которую он завоевал, вдруг показалась пустой декорацией. Настоящая жизнь ускользнула сквозь пальцы.

Калитка захлопнулась с глухим стуком, словно ставя точку. Фонарь у входа мигал, отбрасывая на землю тень. И в этой тени было всё: его победа, его поражение и эхо потерянной любви.

Глава 4

Аня шла по пустой улице, не замечая холода. Каблуки отбивали ровный ритм по тротуару — тук-тук-тук. В голове всё ещё звучал его голос, её имя, сорвавшееся с его губ.

«Слишком поздно, Дима. Ты опоздал на пятнадцать лет», — думала она, сжимая в кармане телефон.

Фонари отбрасывали длинные тени на мокрую дорогу. Город жил своей жизнью, не подозревая о только что произошедшей драме. А она шла вперёд, словно за спиной выросли крылья.

Впервые за долгое время Аня чувствовала себя свободной. Свободной от страхов, от ожиданий, от призраков прошлого.

«Я справлюсь. Как справлялась всегда», — твердила она себе, поднимаясь по ступеням дома.

В окне кухни горел свет — мама ждала. Наверное, и Илья ещё не спал, дожидался её прихода. Но это не имело значения. Главное — она выдержала эту встречу. Выстояла. И теперь знала наверняка: она не позволит ему разрушить то, что построила.

Дверь отворилась бесшумно. Аня шагнула в прихожую, будто оставив всё позади, снаружи.

Замок сухо щёлкнул, будто окончательно отсёк прошлое.

Она прислонилась плечом к холодному косяку. Одно короткое мгновение — чтобы стереть следы страха с лица, выпрямить губы, унять дрожь в подбородке. Вдох. Выдох.

Всего секунда — и снова быть для Ильи той спокойной, неуязвимой мамой, какой он привык её видеть по вечерам.

— Наконец-то! — голос матери выплеснулся из кухни вместе с тёплым светом и запахом жареного лука. Татьяна Петровна вышла, вытирая руки о клетчатый передник, — вечная, надёжная, как гранит. — Мы уж волноваться начали. Где ты ходишь?

— Собрание затянулось, мам, — голос прозвучал ровно, почти весело. — Ты же знаешь Марию Ивановну. Любит поговорить.

Татьяна Петровна кивнула, но взгляд её задержался на Аниных руках, судорожно сжимавших пальто. Аня уловила этот взгляд и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами.

«Врёт... — наверняка так сейчас думает мама. — Не так она входит после обычных собраний. Вот как держит пальто — будто за спасательный круг держится».

Татьяна Петровна перевела взгляд на дочь, стараясь не выдать тревоги, но руки её машинально потянулись к фартуку, теребя завязки.

— Илья уже спать лёг, — сказала Татьяна Петровна, не сводя с неё глаз. — Ждал тебя, потом говорит: «Бабушка, я прилягу, а то что-то разморило». И заснул. Умаялся за день.

— Хорошо, пусть отдыхает, — Аня повесила пальто на крючок, стараясь не смотреть в зеркало трюмо.

— А ты? Есть будешь? Я пирожков с капустой напекла, чайник закипел.

— Я позже, мам. Сначала в комнату зайду.

Она двинулась по коридору, чувствуя на затылке материнский взгляд. Татьяна Петровна осталась в прихожей, провожая её глазами, и тихо вздохнула.

В большой комнате гудел телевизор. Юрий Иванович сидел в кресле с открытыми глазами — не спал, ждал. При её появлении молча кивнул.

Взгляд у него был тяжёлый, понимающий. Не спросил ничего. Просто взял пульт и выключил звук. Тишина словно сгустилась.

— Пап, ты не спишь? — спросила Аня, задержавшись на пороге.

— Ждал, — ответил он кратко. — Всё в порядке?

— Да, — она выдавила улыбку. — Спи, пап.

Юрий Иванович не поверил — Аня знала это наверняка. Тем не менее кивнул, а затем вновь включил звук, словно давая ей уйти.

Дверь в их с Ильёй комнату была приоткрыта. В комнате горел ночник — старый, в виде матового шара на прищепке, прикреплённый к спинке Ильиной кровати. Его мягкий жёлтый свет разгонял темноту ровно настолько, чтобы можно было разглядеть очертания, но не разрушить уют полумрака.

Аня скользнула внутрь. Илья уже лежал на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, даже не раздевшись толком, только джинсы сменил на старые треники. Сумка с учебниками так и валялась на полу, из неё торчал угол тетради.

— Илюш, ты есть будешь? — тихо спросила Аня. — Бабушка пирожки жарила.

— Не, мам, не хочу, — голос у него был глухой, в подушку. — Я спать. Что-то вырубило.

— Устал?

— Ага. Контрольная была... — Он зевнул, широко, ещё по-детски, прикрывая рот ладонью. Потом повернул голову, открыл глаза и взглянул на неё. Увидел лицо. — Ты тоже отдыхай, мам. Бледная совсем. Всё нормально?

Аня хотела ответить, но Илья уже не ждал. Он перевернулся на бок, одеяло зашуршало. Во сне он беспокойно вздохнул, будто даже там не находил покоя.

Аня замерла, глядя на него. Как же он вытянулся за последний год. Ноги почти доставали до спинки кровати, плечи раздались. В мягком свете ночника она видела, как нервно вздрагивают его пальцы, лежащие поверх одеяла.

Она мягко притворила дверь, но закрывать её плотно не стала. Просто прислонилась спиной к двери, будто отгораживаясь от коридора и от всех, кто мог войти с расспросами.

За стеной послышались шаги. Тихий стук в дверь.

— Аня? — голос матери был приглушённым. — Ты не спишь?

— Нет, мам. Всё хорошо.

— Чайник ещё горячий. Может, ромашки попить? Для нервов.

— Попью потом. Спасибо.

Шаги удалились. Но Аня знала: мать не успокоится. Сейчас она скажет отцу: «Что-то случилось. Видела по глазам».

Аня опустилась на край своей кровати — панцирная сетка жалобно скрипнула, принимая родной вес.

Напротив сопел Илья. Тот же прямой нос, что и у Дмитрия. Тот же упрямый излом брови — даже во сне хмурый, будто решает какие-то мировые проблемы. Тени ресниц лежали на щеках, длинные, ещё детские.

Руки сами потянулись к ушам. Пальцы нашли мочку, сжали её, начали теребить — быстро, нервно, до жжения. Старая привычка.

Взгляд упал на полку над письменным столом. Там, между школьными учебниками, стояли две фотографии в простых деревянных рамках. На одной — Илья в три года, на руках у деда, в смешной вязаной шапке. На другой — Аня на школьном выпускном, ещё смеющаяся, беззаботная, с букетом гладиолусов. Дмитрия там не было. Только она. Счастливая и наивная.

Прошлое нахлынуло внезапно, без привычных ритуалов.

Она вспомнила тот день в аптеке. Дрожащие руки, отсчитывающие мелочь на тест. Две полоски проступили сразу, яркие, жестокие в своей однозначности. Она сидела на полу в ванной, прижимая пластиковую палочку к груди, и плакала. Не от страха — от обиды. Потому что в том огромном, равнодушном городе он с нуля выстраивал свою жизнь, не зная о её беременности.

— Аня? — дверь скрипнула.

На пороге стояла мать. Татьяна Петровна увидела тест, увидела лицо дочери — опухшее, красное, чужое. Она не закричала. Не спросила, кто виноват. Просто опустилась рядом на холодный кафельный пол и обняла Аню за плечи.

— Всё образуется, дочка. Мы справимся.

— Он не знает, — выдохнула Аня в мамино плечо. — Он не звонит.

— Значит, не судьба. Значит, не достоин. А ребёнок ни в чём не виноват. Оставим. Вырастим.

Илья встретил этот мир громким, требовательным криком. Аня прижала его к груди, и всё вокруг исчезло — остались только они вдвоём и тишина.

Первый год был адом. Бессонные ночи, деньги, которые таяли быстрее снега. Аня училась заочно, и её день состоял из череды коротких перерывов: между кормлениями и прогулками она успевала писать конспекты, а в минуты тишины — готовиться к экзаменам. Она не звонила ему. Сначала было страшно услышать чужой голос. Потом — некогда. Потом — незачем.

Воспоминания схлынули, оставив после себя солёный привкус на губах.

Аня не шевелилась на краю кровати. В комнате было полутёмно, но мягкий свет ночника выхватывал из мрака контуры мебели и лицо сына. Большой уже, взрослый. Её мальчик.

Их сын.

«Что, если он захочет забрать его?»

Мысль пронзила, как удар током. Аня представила разговор: Дмитрий в костюме, холодный голос, юристы, бумаги. Всё то, что стояло за ним: деньги, связи, уверенность в собственной правоте.

Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

А она кто? Никто. Только мать. Но разве этого недостаточно?

В душе разгорался внутренний конфликт. Часть её хотела верить в случайность — в то, что он не знал о сыне. Другая отчаянно цеплялась за версию предательства, которая помогала ей жить все эти годы.

Она обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Прошлое нельзя изменить, но можно защитить настоящее. И она сделает всё, чтобы сохранить то хрупкое равновесие, которое выстроила за эти пятнадцать лет.

Даже если для этого придётся снова и снова повторять себе, что его молчание было выбором, а не случайностью.

— Нет, — прошептала она вслух. — Не отдам. Лучше умру.

Аня встала с кровати, тихо подошла к Илье, стараясь не скрипнуть половицей. Она наклонилась и поцеловала сына в лоб. Губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи. Илья вздохнул во сне, перевернулся на бок, подтянув колени к животу — точно так же, как делал в детстве, когда она укрывала его одеялом и шептала сказки.

— Прости, сынок, — выдохнула она одними губами, и слеза, которую она сдерживала весь вечер, сорвалась и упала на подушку рядом с его щекой. В полумраке ночника стало видно тёмное пятно на белой наволочке. — Я больше всего на свете боюсь тебя потерять.

Она ещё секунду смотрела на него, потом бесшумно вернулась к своей кровати. Легла поверх покрывала, не снимая одежды. Сжалась в комок, подтянув колени к груди. В темноте потянулась к мочке уха — и отдёрнула руку. Сжала пальцы в кулак, до хруста.

Нет. Она не позволит всё разрушить. Она выстояла тогда, в девятнадцать, с младенцем на руках и пустотой в душе. Выстоит и сейчас.

В большой комнате мерно тикали напольные часы. Этот звук раньше успокаивал, а теперь казался отсчётом времени, которого не осталось.

Аня лежала, глядя в потолок, на играющие тени от фар проезжающих машин. Телефон на тумбочке молчал. Но она знала: он зазвонит — скоро, может завтра, может через час. И эта тишина была страшнее любого звонка.

В окно хлестнул порыв ветра, и за стеклом что-то глухо застучало — то ли ветка, то ли жестяной лист на крыше. Фонарь мигнул в последний раз и погас. Ночник продолжал гореть ровным жёлтым светом, не давая комнате провалиться в полную черноту. Белый прямоугольник окна слабо светился, но в нём уже не было ничего, кроме пустоты.

Аня закрыла глаза.

Она не знала, что через несколько часов в городе, за столиком кафе, Дмитрий услышит её имя из чужих уст. И не знала, что этот разговор навсегда изменит всё, что она так долго строила.

Глава 5

Кафе «Кофе и Книги» Дмитрий обнаружил накануне, когда бродил по городу, не в силах выбросить из головы Анин взгляд. Утром, после подписания всех тендерных документов, до вечера оставалось слишком много времени — и ноги сами привели его сюда снова.

Эспрессо остыл. Дмитрий вертел чашку, глядя в окно. «Нам не о чём говорить». Эти слова сверлили мозг. Пятнадцать лет он строил бизнес, учился читать людей, просчитывать ходы. А сейчас не мог понять одну-единственную женщину.

Он закрыл глаза. Автовокзал. Июльская жара, асфальт дрожит под ногами. Она в лёгком платье, с букетом гладиолусов. Улыбается так, будто он уезжает всего на день.

— Я позвоню. Как устроюсь — сразу за тобой приеду.

Она кивнула. Ни тени сомнения.

Он не позвонил. Не приехал. Москва проглотила, перемолола. А он убеждал себя: она вышла замуж, живёт своей жизнью. Удобная ложь.

Колокольчик над дверью звякнул.

Дмитрий поднял глаза и внутренне поморщился. Лариса Князева. Узнал бы её из тысячи — походка от бедра, взгляд с головы до ног и обратно. За пятнадцать лет она превратилась в ходячий глянец: нарощенный пепельный блонд, губы, помнящие хирурга, ногти цвета баклажан, пальто с меховым воротником, сумочка с логотипом. Всё в ней кричало: «Я успешна, я выше вас». От её духов хотелось зажмуриться.

Рядом, как тень, семенила Вероника. Дешёвая копия: те же волосы, но корни отросли; та же помада, но размазалась. Вечно ищет одобрения королевы.

Лариса мгновенно выцепила Дмитрия взглядом. Её лицо озарила улыбка продавца подержанных авто.

— Дима? Дима Савельев? — Она подошла без приглашения, положила руку на спинку его стула. Пальцы цепко сжались на дереве. — Вот это встреча! Москва-Сити в нашей глуши!

Дмитрий поднялся. Автоматически.

— Лариса... Вероника... — без энтузиазма.

— Ой, мы так рады! — Вероника плюхнулась на соседний стул. — Мы тебя сразу узнали! Ты совсем не изменился! Ну, чуть статуснее.

Лариса устроилась напротив, демонстративно расправляя пальто — мех, дорого. Перчатки, сумочка — всё на виду.

— Зашли просто кофе попить — и вдруг на тебя наткнулись, — произнесла она вскользь. — Не иначе, как судьба. — Она выдержала паузу. — Ну что, рассказывай, как у тебя дела? Слух дошёл, что ты теперь там большая персона?

— Есть немного. Инжиниринг.

— А я слышала, Москва выиграла тендер на модернизацию завода. Это ты?

— Да.

Коротко. Пусть знает, что тема закрыта. Но Ларису не остановить. В её глазах зажёгся холодный, расчётливый блеск. Успешный, холостой, из Москвы. Ресурс. Актив.

— Вот это да! — Она театрально всплеснула руками. — Ну ты даёшь, Димон! С одним чемоданом уехал — королём вернулся!

Она ждала, что он начнёт хвастаться. Дмитрий лишь сделал глоток остывшего кофе.

Лариса никогда не выносила тишины. В школе она заполняла паузы сплетнями и интригами. Сейчас — словами, которые должны были ранить, задеть, выведать.

Она подалась вперёд, понизив голос до доверительного шёпота. В кафе было пусто, но шёпот создавал иллюзию секретности.

— Слушай, а ты Аньку Соболеву видел? Она в администрации работает.

Дмитрий замер. Чашка дрогнула, кофе плеснул на блюдце.

— Нет, — голос прозвучал хрипло. — Не видел.

Лариса улыбнулась. Ровные белые зубы, дорогая винирная работа. Глаза — холодные, ящеричные. Она видела его реакцию. Ей это нравилось.

В школе она завидовала Ане. Той, которая не гналась за статусом, не красилась вызывающе. Но именно к ней подошёл на выпускном самый красивый парень класса. И не отошёл до утра. Лариса помнила это до сих пор.

— Эх, зря, — вздохнула она, изображая сочувствие. — Жалко её, честно. Жизнь не сложилась. Одна сына растит. Мужик бросил ещё до родов. Никто толком не знает, она молчит как партизан.

Вероника закивала, как болванчик:

— Ну да, сама всё тянет. Парень у неё хороший, на футбол ходит, спокойный. Денег вечно мало. Анька зимой до работы пешком, в изношенной обуви — смотреть просто тяжело.

Каждое слово било под дых. Одна. Бросил. В старых сапогах. Дмитрий сжал челюсть. Он знал, что виноват. Уехал, оставил. Не искал, не бился головой об стену. Поверил в удобную ложь: она вышла замуж, забыла, счастлива. Слишком удобно.

— Она не нуждается в жалости, — сказал он тихо. В голосе звякнула сталь. — Аня сильная.

Лариса усмехнулась, откинулась на спинку. Усмешка вышла кривой, недовольной. Она не ожидала такой резкости. Или ожидала? Может, именно этого и добивалась?

— Ой, да ладно, Дим. Сильная-сильная. А тоску в глазах даже слепой заметит. Думаешь, все такие глупые и не замечают этого?

Она выдержала паузу. Её взгляд стал хитрым, прищуренным. Дмитрий вдруг понял: сейчас будет главное. Не случайная встреча. У неё был план.

— Ладно, не буду про плохое. У нас тут через полторы недели встреча одноклассников. В субботу, в «Старом городе». Человек двадцать. Наш Сергей Воронцов, ныне уважаемый врач, взял на себя организацию.

Она посмотрела на Дмитрия. В её взгляде читались оценка, приглашение, насмешка и жадное предвкушение сплетен.

— Приходи. Тебе надо показаться народу. И... — она сделала многозначительную паузу, поиграла бровями. — Анька тоже будет. Я её уговорила.

Дмитрий смотрел на Ларису и видел её насквозь. Маленькую, завистливую, злую женщину, которая десятилетиями копила обиды и теперь пыталась использовать чужую боль как развлечение. Она хотела не помочь — она хотела увидеть драму.

Но случай был слишком удобный, чтобы им не воспользоваться.

— Когда? — спросил он.

— В следующую субботу. В семь. «Старый город», зал «Центральный». — Лариса торжествовала. Она чувствовала себя режиссёром. — Я тебя запишу?

— Запиши. Я приду.

— Вот и отлично! — Лариса довольно потёрла руки. — Ой, мне пора, муж ждёт. Вероник, пошли.

Она поднялась, поправила пальто, послала воздушный поцелуй. Вероника заулыбалась и поплелась следом.

Колокольчик звякнул.

Дмитрий остался один. Он отодвинул чашку, уставился в окно. За стеклом зажигались фонари, в домах загорались окна. Где-то там, за одним из этих окон, жила Аня.

«Анька-то наша одна»

Он достал телефон.

— Кристина, найди ресторан «Старый город» в Выксе. Зал «Центральный». И — белые хризантемы к встрече одноклассников. Дату скажу позже.

— Хризантемы? — удивилась секретарша.

— Белые. Крупные.

— Поняла.

— И машину пригоните из Москвы.

— Принято.

Он убрал телефон. В груди шевельнулось странное, почти забытое чувство. Появилась цель. Лариса думала, что использует его для статуса. На самом деле она только что дала ему возможность действовать.

Через полторы недели он увидит Аню. На этот раз разговор не сорвётся.

За окном медленно падали первые снежинки. Крупные, белые. Дмитрий смотрел на них и думал: он сделает первый шаг. И не отступит.

Он не знал, что вскоре встретится с Сергеем Воронцовым. И уж тем более не подозревал, что тот расскажет ему об Ане нечто, что перевернёт всё с ног на голову.

Глава 6

Встречу назначили не в кафе, а в стоматологической клинике «Дентал-Люкс». Дмитрий сам предложил этот вариант: меньше лишних глаз, спокойнее разговор. К тому же Сергей Воронцов всегда умел слушать — не только говорить.

Клиника встретила стерильной чистотой, запахом мяты и антисептика, въевшимся, казалось, в сами стены. Дмитрий на секунду задержался у входа: с Сергеем они не виделись много лет.

На ресепшене сидела миловидная девушка с идеальной улыбкой — лучшей рекламой заведения. Увидев Дмитрия, она кивнула:

— Сергей Борисович ждёт вас. Проходите.

Кабинет главврача оказался просторным, с панорамным окном во двор. Сергей стоял у стола, раскладывая рентгеновские снимки. За пятнадцать лет он почти не изменился: тот же добродушный взгляд, аккуратная бородка, только в уголках глаз залегли лучики морщин. Его руки — чистые, с коротко остриженными ногтями — уверенно перебирали карточки. Но Дмитрий сразу заметил: Сергей смотрит не на снимки, а на него. Взгляд был открытый, спокойный, внимательный — почти врачебный, будто он замечал то, в чём собеседник ещё не признался даже самому себе.

— Димон! — Сергей улыбнулся широко и искренне, протягивая руку. — Рад тебя видеть. Честно.

Рукопожатие было крепким. Дмитрий сжал пальцы друга и почувствовал, как у него взмокла ладонь.

— Привет, Серёж. — Он огляделся. — Поздравляю с практикой. У тебя тут царство, а не клиника.

— Да всё понемногу, — отмахнулся Сергей, усаживаясь в кресло. — Конкуренция жёсткая: чуть расслабишься — и долго не протянешь. Свой бизнес — своя ответственность. — Он помолчал, внимательно разглядывая гостя. — А ты как? Москва, бизнес, деньги? Лариска вчера визжала от восторга, что тебя видела. Говорит, ты теперь чуть ли не олигарх.

Дмитрий усмехнулся и сел напротив. Мягкое кресло приняло его, но напряжение не отпускало. Он вдруг понял, как сильно соскучился по этим людям — по их прямоте, по привычке говорить без оглядки на статус, по Серёге, который ещё в школе умел слушать, когда другим было плевать.

— Лариса всегда любила преувеличивать. Просто занимаюсь инжинирингом. Приехал по работе, контракт с заводом подписывать.

— Слушай, а как тебе вообще Москва? — спросил Сергей, прищурившись. — Не жалеешь, что уехал?

Дмитрий задумался. Перед глазами встал его пентхаус на шестьдесят пятом этаже башни «Москва-Сити». Панорамные окна, вид на реку и небоскрёбы. Пустые полки, дизайнерский диван, на котором никто не сидел. На одной из полок — фотография: Выкса, школьный двор, та самая скамейка. Единственное по-настоящему личное, что напоминало ему о том, что когда-то он был живым, а не просто механизмом, приносящим прибыль.

И только сейчас он осознал, что за пятнадцать лет так и не завёл ни одного настоящего друга. Только партнёры, конкуренты, случайные женщины. Никого, кто позвонил бы в два часа ночи просто спросить: «Ты как?»

— Не жалею, — ответил он коротко. — Привык.

Сергей кивнул, не поверив, но не стал настаивать. Он умел ждать.

— Понятно. — Взгляд его стал чуть внимательнее. — Ну, раз приехал, значит, надолго? Или туда-сюда?

— Пока не знаю. Зависит от обстоятельств.

Сергей откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов да гулом компрессора где-то внизу. Он смотрел на Дмитрия долгим, внимательным взглядом, будто видел больше, чем тот хотел показать.

— Ты сам-то себе веришь? — спросил он наконец.

Дмитрий поднял глаза.

— В чём?

— В том, что приехал только по работе.

Дмитрий усмехнулся, но вышло натянуто.

— А ты, я смотрю, не только зубы лечишь.