Боги спального района

Его рука с чашкой замерла на полпути к губам. Чайная ложка, только что мерно отбивавшая ритм, застыла в воздухе. Виктор Петрович перестал помешивать чай. Его тонкие, с проседью, ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух, словно он мог унюхать опасность. Мозг, привыкший мгновенно анализировать акустическую обстановку боя и отсеивать сотни лишних шумов, за тысячную долю секунды отбросил все бытовые, гражданские версии. Глаза, только что спокойные и отрешенные, прищурились, взгляд стал цепким, колючим и холодным, как сталь. Этот взгляд не гармонировал с уютной пижамой и чашкой чая. Это был взгляд человека, готового действовать. Он медленно, плавно повернул голову к открытому окну, за которым в горячем, дрожащем мареве раскаленного воздуха плавились и искажались далекие, покрытые пылью верхушки тополей. Его рука сама собой опустила чашку на блюдце с тихим, точным стуком.

Нарастающий вой прорезал воздух, перекрыв на мгновение даже грохот «тяжелого металла» из квартиры снизу и пьяные крики. Звук достиг крещендо, заставив стекла в рамах едва заметно завибрировать.

Там, внизу, на диване, Паша, мокрый с головы до пят, жалкий и уничтоженный, только что смахнул с лица пустую банку и замер с открытым ртом, прислушиваясь к непонятному, леденящему душу свисту, приближающемуся с небес. А этажом выше, в своей идеально чистой, сияющей кухне, Виктор Петрович отставил недопитый чай с чабрецом, выпрямился во весь свой подтянутый рост и сделал шаг к окну. Его мягкие домашние тапочки ступали по кафелю совершенно бесшумно. Его пижама была безупречна, его спина — пряма, как штык. Два мира, две вселенные, разделенные всего лишь бетонной плитой перекрытия: мир абсолютного, зловонного упадка, депрессии и саморазрушения, и мир абсолютного, стерильного порядка, дисциплины и самоконтроля, — в одно и то же мгновение замерли, объединенные одним и тем же внезапным, животным предчувствием. Предчувствием того, что этот звук не сулит ничего хорошего, что он — предвестник катастрофы, и что их уединение, вонючее и стерильное, а вместе с ним и весь привычный, хоть и опостылевший уклад жизни, вот-вот будет грубо, нагло и бесповоротно нарушено вторжением чего-то извне. Чего-то, что летело прямо сюда, игнорируя законы логики, жары и привычного течения жизни.

Глава 2. Заклинательница одуванчиков

Если бы кто-нибудь из жильцов окрестных домов, изнывающих от жары в своих квартирах-духовках, выглянул в этот момент в окно, выходящее во внутренний двор за домом номер пятнадцать, он бы увидел зрелище, способное вызвать широкий спектр эмоций: от недоумения до легкой тревоги за психическое здоровье подрастающего поколения. Впрочем, смотреть в окна в такую жару было занятием бессмысленным и даже вредным — раскаленный воздух дрожал и плавился, искажая очертания предметов, так что и без того странная картина превратилась бы в совершеннейший сюрреализм.

А картина и правда была достойна кисти какого-нибудь сумасшедшего импрессиониста, решившего смешать в одном флаконе средневековый мистицизм, дешевый косплей и провинциальную дворовую тоску. В самом дальнем углу двора, там, где асфальтовая дорожка упиралась в старый, покосившийся деревянный забор, а культурные насаждения в виде чахлых кустов сирени переходили в откровенные дебри, заросшие лопухами, крапивой и каким-то неопознанным кустарником, напоминающим мелкую акацию, расположилась она. Девятнадцатилетняя Лиза, студентка второго курса филологического факультета, устроила здесь свой магический штаб.

Для своего уединения Лиза выбрала место, которое, по ее глубокому убеждению, обладало наибольшей концентрацией «дикой природной энергии» во всем микрорайоне. Это был небольшой пятачок земли, скрытый от посторонних глаз густыми зарослями той самой сирени, которая уже давно отцвела и теперь представляла собой просто скопище пыльных зеленых листьев, покрытых паутиной и мелкими насекомыми. Сквозь листву пробивались лучи послеполуденного солнца, рисуя на земле причудливые золотые узоры. Земля здесь была сухая, потрескавшаяся, усыпанная прошлогодними листьями, окурками (свидетельствами ночных посиделок местных подростков), пробками от пивных бутылок и прочим антропогенным мусором. Но Лиза всего этого не замечала. Она видела другое. Она видела «портал», «место силы», «точку соприкосновения миров». Потому что Лиза была не просто студенткой-филологом, обремененной хвостами по латыни и античной литературе. Лиза была — в своем собственном, глубоком и неколебимом убеждении — заклинательницей. Магом. Волшебницей. И пусть весь остальной мир, включая ее маму, преподавателей и бывшего парня, считал это глупостью и инфантилизмом, она-то знала правду. Она знала, что магия существует. Просто люди разучились ее видеть.

Именно поэтому ее наряд совершенно не походил на одежду нормального человека, решившего в жаркий полдень выйти во двор. На Лизе, поверх обычных джинсовых шорт и простой белой футболки, была надета мантия. Не купленная в магазине карнавальных костюмов, не взятая напрокат в театре, а самая настоящая, самодельная, сшитая вручную из старой, доставшейся от бабушки, тюлевой занавески. Занавеска была сливочно-кремового цвета, с вышитыми по краям не то лилиями, не то какими-то абстрактными цветочными мотивами, и теперь, превращенная в мантию, она свисала с плеч Лизы тяжелыми, негнущимися складками, больше напоминая подвенечное платье, пострадавшее от пожара, чем одеяние могущественной чародейки. Лиза скрепила края занавески на груди большой английской булавкой, а на голову водрузила венок, сплетенный из одуванчиков, стеблей какой-то травы и, кажется, ромашек. Венок сползал на глаза, и ей то и дело приходилось поправлять его свободной рукой.

В правой руке она держала толстую тетрадь в кожаном переплете (купленную в книжном за триста рублей), раскрытую примерно на середине. Страницы тетради были исписаны аккуратным, бисерным почерком, с многочисленными пометками на полях, восклицательными знаками и рисунками пентаграмм. Это был ее личный гримуар. Книга заклинаний. Плод многомесячных изысканий, бессонных ночей и тщательного конспектирования всего, что только можно было найти по теме магии, колдовства и эзотерики — от «Молота ведьм» и работ Алистера Кроули до фанатских вики по «Зачарованным», «Баффи» и, конечно, ее любимому фэнтези-сериалу «Хроники Эридана», ради которого она, собственно, и начала учить латынь. Именно оттуда, из пятой серии третьего сезона, она и списала это заклинание. Великое заклинание левитации.

В левой руке, на раскрытой ладони, трепеща на слабом, почти неощутимом ветерке, лежала пушинка одуванчика. Обыкновенная, белая, воздушная, состоящая из сотен микроскопических парашютиков, готовая в любой момент оторваться и улететь в неизвестность. Но для Лизы это была не просто пушинка. Это был ключ. Катализатор. Объект, над которым она должна была установить полный и безоговорочный контроль. Заставить его замереть в воздухе. Зависнуть. Бросить вызов гравитации. Доказать самой себе, что она способна на большее. Что она не просто Лиза с филфака, у которой проблемы с зачетами и личной жизнью, а Элизабет из рода Эриданов, Верховная Хранительница Порталов. Ну, или, на худой конец, просто человек, который смог.

Она стояла в центре своего магического круга, который начертила прямо на земле мелом, украденным из университетской аудитории. Круг получился неровным, с волнистыми краями, потому что мел крошился, а земля была слишком бугристой. Но для магии, как она надеялась, точность линий не так уж важна. Главное — намерение. А намерения у нее было хоть отбавляй. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, стараясь отрешиться от всего мирского — от жары, от липкого пота, стекающего по спине под синтетической мантией, от комара, нудно звенящего над ухом. Она сосредоточилась. Представила, как потоки энергии, серебристые и прохладные, струятся из центра земли, проходят через ее ступни, поднимаются по позвоночнику и наполняют каждую клеточку ее тела. Она — проводник. Она — сосуд. Она — та, кто скажет слово, и мир подчинится.

Распахнув глаза, Лиза уставилась на пушинку одуванчика. Ее лицо приняло выражение предельной, абсолютной серьезности. Брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию. Затем она раскрыла рот и, сверяясь с записями в тетради, начала произносить заклинание. Голос ее, сначала тихий и неуверенный, постепенно набирал силу, звуча все громче и отчетливее.

— Spiritus aeris, audite vocem meam! — продекламировала она, старательно выговаривая латинские слова так, как их произносила актриса в сериале. — Ego sum ventus et pluma, Ego sum dominus gravitatis! Levitus... Levitus... Levitus parva sphaera!

Что в переводе с латыни, в ее вольной, сериальной интерпретации, должно было означать нечто вроде: «Духи воздуха, внемлите моему гласу! Я есмь ветер и перо, Я есмь повелитель тяготения! Левитируй... Левитируй... Левитируй, малая сфера!» Настоящий латинист, вроде ее престарелого профессора Анатолия Борисовича, услышав это, вероятно, схватился бы за сердце. Но Лиза верила в магию, а не в академическую грамматику. Она повторяла заклинание снова и снова, повышая голос.

— Levitus parva sphaera! Levitus! LEVITUS!

В какой-то момент ей показалось, что пушинка на ее ладони действительно начала приподниматься. Сердце пропустило удар. Кровь прилила к щекам. Неужели? Неужели получается? Она затаила дыхание, боясь спугнуть момент. Сейчас. Сейчас произойдет чудо. Пушинка оторвется от ее руки и зависнет в воздухе, сияя в лучах солнца, как маленькая звезда. И тогда она поймет, что все было не зря. И мантия из занавески, и латынь, и эти бесконечные насмешки. Она заставит пушинку подняться. Она откроет портал. Она...

И в этот самый момент, когда напряжение достигло своего пика, когда сама ткань реальности, казалось, завибрировала в такт ее заклинанию, с детской площадки, расположенной метрах в тридцати от кустов сирени, за жиденькой полосой чахлых тополей, донесся звук. Звук, который был способен разрушить любую, даже самую совершенную магическую концентрацию. Истерический, пронзительный, захлебывающийся хохот.

Это был не просто смех. Это была какофония из визга, писка, улюлюканья и каких-то утробных повизгиваний. Стайка детей, возрастом от пяти до десяти лет, оккупировавшая песочницу и горки, устроила там, судя по всему, какую-то невероятно веселую и невероятно шумную игру. То ли они гонялись друг за другом, то ли кто-то кого-то облил водой из брызгалки, то ли просто радовались жизни с той беззаботной и оглушительной громкостью, на которую способны только маленькие дети. Их хохот, многократно усиленный естественной акустикой двора-колодца, пронесся над кустами сирени и врезался в Лизу, словно звуковая волна. Это был хохот, полный чистого, незамутненного счастья. И именно это делало его совершенно невыносимым.

Лиза вздрогнула, как от удара током. Заклинание замерло у нее на губах. Концентрация, которую она выстраивала с таким трудом, разлетелась в пыль, как та самая пушинка одуванчика, подхваченная резким порывом ветра. Пушинка на ее ладони даже не подумала левитировать. Вместо этого она просто подпрыгнула от дрогнувшей руки и, подхваченная самым обыкновенным, физическим дуновением, взмыла вверх и унеслась прочь, в сторону мусорных баков.

— Да чтоб вас! — в сердцах воскликнула Лиза, опуская руки и роняя тетрадь на землю. Венок окончательно съехал ей на левый глаз. Она выглядела не как Верховная Хранительница Порталов, а как человек, который проиграл битву с собственной занавеской. Мантия съехала с одного плеча, обнажив лямку футболки. Настроение, только что парившее где-то в эмпиреях, рухнуло в бездну.

Она с ненавистью посмотрела сквозь заросли сирени в сторону площадки. Дети, как ни в чем не бывало, продолжали свою вакханалию. Какой-то карапуз в красной панамке победно размахивал пластмассовым ведерком. Девочка с косичками визжала так, что, казалось, стекла в соседних домах должны лопнуть. Они веселились. Они были счастливы. И они разрушили все.

— Ничего вы не понимаете, — прошептала Лиза, подбирая с земли свой гримуар и отряхивая его от налипшей земли и сухой травы. — Абсолютно ничего. Вы даже не представляете, что сейчас могло бы произойти.

В этот момент из-за туч, на мгновение скрывших солнце, вырвался особенно яркий луч. Он упал прямо на то место, где стояла Лиза, осветив ее импровизированную мантию, растрепанный венок и злой, расстроенный профиль. Она была похожа на маленького, упрямого друида, потерпевшего сокрушительное поражение в битве с силами реальности в лице орущих детей. Но она не сдавалась. Еще не все потеряно. Есть другие заклинания. Другие места силы. Она снова откроет свой гримуар, найдет новое, еще более могущественное заклинание и попробует опять. Пусть даже для этого придется уйти в самый дальний конец парка, куда не долетает этот ужасный, пробирающий до костей, счастливый детский смех.

Она поджала губы, поправила венок и снова раскрыла тетрадь. Где-то там, среди сотен заклинаний и рецептов зелий, обязательно должно было найтись то, что поможет ей прорваться сквозь пелену обыденности. То, что заставит весь этот скучный, душный, рациональный мир замолчать и подчиниться ее воле. И она его найдет. Чего бы ей это ни стоило. Даже если для этого придется выучить всю латынь до последнего исключения из правил склонения существительных. Магия требует жертв. И самой малой из них было ее собственное самолюбие.

Глава 3. Властелин окурка

Детская площадка во дворе дома номер пятнадцать, та самая, чей радостный гвалт разрушил магическую концентрацию Лизы, представляла собой классический образец советского и постсоветского благоустройства. Покосившийся деревянный кораблик с облупившейся синей краской, давно утративший не только штурвал, но и половину палубы. Железная горка, раскаленная солнцем до такой степени, что кататься с нее можно было только в огнеупорных штанах. Две качели на цепях, одна из которых при каждом движении издавала душераздирающий скрежет, способный перебудить весь дом. И песочница — эпицентр микромира, наполненная песком, который видел еще первых космонавтов и хранил в своих недрах богатую коллекцию окурков, фантиков, крышечек и прочих артефактов человеческой жизнедеятельности. Вокруг площадки, словно часовые на посту, стояли лавочки, оккупированные местными бабушками. Это был их наблюдательный пункт, их форум, их парламент и суд присяжных в одном флаконе. Бабушки сидели в тени жиденьких тополей, обмахиваясь газетами и платочками, и перемывали кости всем, кто имел неосторожность пройти мимо или, того хуже, задержаться на площадке.

Именно в этот раскаленный, сонный, пропитанный запахом пыли и старческих духов мирок и вторгся он. Глеб. Тридцатилетний мужчина неопределенного рода занятий, чье резюме, если бы оно существовало, представляло бы собой хаотичный список из коротких подработок, сомнительных авантюр и периодов «творческого поиска себя», затянувшихся на годы. Сегодня он вышел во двор в своем парадном облачении: семейные трусы нежно-голубого цвета с выцветшим рисунком в виде якорей, и грязная, когда-то белая майка-алкоголичка, протертая на груди до полупрозрачного состояния. На ногах — шлепанцы, которые при каждом шаге издавали хлюпающий звук, потому что левый был надорван сбоку. Довершал картину его внешний вид: всклокоченные волосы, трехдневная щетина, красные, слегка безумные глаза, которые смотрели на мир с тем особым прищуром, который бывает либо у пророков, либо у людей, которым срочно нужна помощь психиатра. В руке он сжимал дешевую пластиковую зажигалку — почти пустую, но еще способную высекать искру.

Местные бабушки, до этого момента лениво обсуждавшие рост тарифов на коммунальные услуги и моральный облик соседки с третьего этажа, дружно замолчали и уставились на Глеба. Их лица, покрытые сеткой морщин, выражали сложную гамму чувств: от брезгливого любопытства до глубокой, почти философской усталости от созерцания человеческой глупости. Баба Зина, самая авторитетная и громкоголосая, многозначительно переглянулась с бабой Тамарой и покрутила корявым пальцем у виска. Жест был красноречивее любых слов. Баба Тамара кивнула в ответ, поджав губы. Они знали Глеба. Знали слишком хорошо. Квартира номер тридцать три на первом этаже была источником постоянных запахов табачного дыма, громкой музыки и странных личностей, шатающихся туда-сюда в любое время суток. Но то, что Глеб вытворял сейчас, превосходило все виденное ранее.

Потому что Глеб не просто вышел во двор. Он вышел с миссией. Он неспешно, но с какой-то странной, пьяной грацией, прошествовал через всю площадку, мимо кораблика, мимо качелей, прямо в центр песочницы. Дети, до этого момента оглашавшие двор своим смехом, инстинктивно расступились перед ним, как море перед Моисеем. Карапуз в красной панамке, тот самый, что размахивал ведерком, замер с открытым ртом. Девочка с косичками на всякий случай отошла за горку, выглядывая из-за нее с опасливым любопытством. В песочнице воцарилась тишина. Только где-то вдалеке все еще скрежетала та самая неисправная качеля, на которой забытый всеми малыш продолжал раскачиваться в блаженном неведении.

Глеб занял позицию в самом центре песочницы. Он расставил ноги на ширине плеч, отчего его семейные трусы угрожающе натянулись, вскинул голову к безжалостному, белесому от жары небу и вытянул правую руку вверх. В этой руке, словно скипетр, была зажата зажигалка. Поза его была настолько пафосной, настолько театральной, что даже самые маленькие зрители поняли: сейчас будет представление. Глеб набрал в легкие побольше воздуха, раздув ноздри и грудь, и заорал. Да так, что его, наверное, было слышно в соседнем квартале.

— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ! — проревел он голосом, сорвавшимся на петушиный фальцет на последнем слове. — Я ЕСТЬ ИГНИС ПЕРВЫЙ! ВЕЛИКИЙ И УЖАСНЫЙ! ПОВЕЛИТЕЛЬ ФОТОННОГО ПЛАМЕНИ! ВЛАСТЕЛИН КВАНТОВОГО ОГНЯ! Я ТОТ, КТО ПРИНЕСЕТ СВЕТ В ЭТУ УБОГУЮ ЮДОЛЬ СКОРБИ!

Бабушки на лавочках зашевелились, как потревоженный улей. Баба Зина, не веря своим ушам, приставила к уху сухонькую ладошку. Баба Тамара начала мелко креститься, что-то нашептывая себе под нос. Третья бабка, самая тихая, которую все звали просто «Петровна», достала из кармана флакончик с сердечными каплями и на всякий случай открутила крышечку. Глеб же, войдя в раж, продолжал свою пламенную речь. Слова лились из него потоком, бессвязным, но удивительно цветистым.

— Вы видите лишь тени на стене пещеры, жалкие обыватели! Но я! Я вижу ИСТИННЫЙ СВЕТ! Фотоны трепещут передо мной! Волны и частицы пляшут по моему велению! Я расщеплю реальность! Я подожгу небосвод! Я заставлю само Солнце поклониться мне, Игнису Первому! В моей руке — ключ к вратам Плеромы! И ключ этот — ОГОНЬ!

С этими словами он щелкнул зажигалкой. Раз. Ничего. Два. Снова ничего. Колесико прокрутилось вхолостую, высекая лишь жалкую, сиротливую искру, которая тут же погасла, не добравшись до газа. Баба Зина, наблюдавшая за этим с прищуром снайпера, хмыкнула. В ее хмыканье слышалось торжество скепсиса. Глеб, впрочем, ничуть не смутился. Он встряхнул зажигалку, прищурил один глаз, словно прицеливаясь, и попытался снова.

— Сейчас, сейчас, подождите, — пробормотал он уже менее пафосно, себе под нос. — Газа мало... Но для Игниса Первого это не помеха!

Наконец, после пятого или шестого щелчка, зажигалка сдалась. Из нее вырвался крошечный, колеблющийся на ветру язычок пламени. Глеб издал торжествующий вопль, больше похожий на крик раненого павлина. Он поднял зажигалку над головой, словно олимпийский факел, и начал медленно вращать ею, очерчивая в воздухе огненные круги. Пламя, впрочем, от этого вращения тут же погасло, но Глеба это уже не волновало. Он перешел в финальную, самую драматическую стадию своего выступления. Он занес руку назад, словно собираясь метнуть копье в самое небо, и заорал так, что у бабы Тамары слетела с головы панамка.

— ЗРИТЕ ЖЕ! ОГНЕННЫЙ ШАР! ШАР ВЕЛИКОЙ ВЕЧНОЙ ТЬМЫ И СВЕТА! Я ПОВЕЛЕВАЮ ФОТОНАМИ! ИГНИС! ИГНИС ПРИМУС! ФАЙЕРБОЛ!

И с этим воплем он сделал резкое, размашистое движение рукой, словно действительно швырял что-то огромное, тяжелое и пылающее прямо в белесый небосвод. В то же мгновение его рот исторг звук, который должен был, по его замыслу, изображать звук взрыва. Это было сочное, утробное «ПШШШ-БА-БАХ!», в которое он вложил всю свою артистическую душу. Для убедительности он даже подпрыгнул на месте и чуть не потерял одну тапку.

Бабушки замерли. Дети замерли. Даже скрежет качелей, казалось, на секунду стих. Все смотрели на Глеба, который стоял в позе метателя ядра, тяжело дыша и утирая пот со лба грязной майкой. В песочнице повисла звенящая тишина. Абсолютная. Вселенская.

А потом небеса разорвал ослепительный, настоящий свет.

Это не было метафорой. Это не было игрой воображения или оптической иллюзией, порожденной жарой и переутомлением. С неба, с той самой точки, куда только что целился своей воображаемой огненной бомбой Глеб, ударил столп ярчайшего, нестерпимо белого сияния. Свет был настолько интенсивным, что на долю секунды все вокруг — дома, деревья, песочница, бабушки, дети, сам Глеб — превратилось в черно-белый негатив, в плоские, лишенные объема тени. Небо, которое секунду назад было равномерно-белесым от смога и жары, прочертила ослепительная, пульсирующая полоса. Этот свет пронзил пространство сверху вниз, расколов реальность на «до» и «после».

И вместе со светом пришел звук. Тот самый свист, который уже слышали Паша в своей зловонной берлоге и Виктор Петрович на своей стерильной кухне, здесь, во дворе, достиг своего апогея. Свист перерос в рев. Это был низкий, вибрирующий, утробный гул, который, казалось, шел не из одной точки, а отовсюду сразу. Он давил на барабанные перепонки, заставлял вибрировать оконные стекла во всем доме, отдавался дрожью в позвоночнике. Это был рев падающей звезды, рев рассекаемого атмосферного слоя, рев самой разгневанной физики.

Глеб, все еще стоящий с вытянутой рукой, в которой была зажата бесполезная теперь зажигалка, медленно, очень медленно опустился на колени прямо в песок. Его глаза, и без того безумные, теперь расширились до размера блюдец, отражая в себе этот божественный, апокалиптический свет. Рот его открылся, но из него не вырвалось ни звука. Семейные трусы с якорями окончательно потеряли свою эластичность и теперь сползали, но он этого даже не замечал. Он смотрел в небо, которое только что исполнило его безумную просьбу. Он попросил огонь. И небеса ответили ему огнем. Он заказал файербол. И файербол был доставлен. Прямой экспресс-доставкой откуда-то из-за пределов атмосферы.

Баба Зина перестала крутить пальцем у виска. Ее палец так и застыл в воздухе, как сухая ветка. Она смотрела вверх, и ее морщинистое лицо, впервые за долгие годы, выражало полное и безоговорочное поражение ее скептицизма. Баба Тамара, та, что крестилась, теперь просто застыла с открытым ртом, из которого выпала вставная челюсть и шлепнулась прямо в пыльную траву, но она даже не заметила этого. Петровна опрокинула флакончик с каплями себе на юбку.

А Глеб все стоял на коленях в песочнице, освещенный этим нереальным, инопланетным светом, и по его грязной, небритой щеке катилась одинокая слеза. Слеза человека, который бросил вызов реальности. И реальность приняла его вызов.

Глава 4. Мгновение «Омега»

Время — странная субстанция. Физики скажут вам, что это четвертое измерение, неумолимая река, текущая из прошлого в будущее с постоянной скоростью. Психологи добавят, что восприятие времени субъективно и зависит от множества факторов: возраста, эмоционального состояния, количества выпитого накануне пива. Но ни те, ни другие никогда не переживали того, что пережили в этот июльский полдень четверо жителей обычного панельного микрорайона на окраине города. Потому что для них время не просто замедлилось. Оно замерло. Остановилось. Превратилось в одно бесконечное, растянутое до размеров вечности мгновение. Мгновение, в котором уместилось все: ужас, восторг, узнавание, отчаяние, надежда и полное, абсолютное принятие неизбежного. Секунда до удара. Секунда, которая вместила в себя целую жизнь.

Первым, кто ощутил это странное зависание реальности, был Паша. Все еще лежащий на своем продавленном диване, мокрый от пива, с наливающимся синяком на переносице и звоном в ушах, он вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Свист, только что бывший пронзительным и нарастающим, вдруг стал... другим. Он не исчез, нет. Он словно бы растянулся, потерял свою направленность, превратился в монотонный, всепроникающий гул, который вибрировал в каждой клетке его тела. И вместе с этим гулом пришло ощущение невесомости. Не физической, а какой-то экзистенциальной. Словно весь мир — грязная комната, пустые банки, пыль в солнечном свете, запах прокисшего пива — все это стало декорацией, картонной бутафорией, которая вот-вот рухнет.