Люди в Грязном

— И женщина вслед за ним! Осиротели мы! Одни остались, как две былинки в поле! Не на что похоронить! Всё в копеечку влетает!

Тут вступил Афоня. Он подошёл к Федосу, обнял его за плечи своей волосатой лапой и начал утешать. Утешал он басом, и это было страшно.

— Ну будет тебе, Нюра, будет, — гудел он, и стёкла в коридоре дребезжали. — Не убивайся ты так. Люди добрые помогут. Не оставят в беде. Потому что похороны — это такое дело. Сегодня ты похоронил кого то. А, завтра похоронят тебя.

Прозвучало как угроза.

Он повернулся к старушке и добавил доверительно, понизив голос до интимного рыка:

— Вы не представляете, бабушка, какие нынче цены на ритуальные услуги. Гроб — отдельно. Венки — отдельно. Оркестр — отдельно. А копать? А могила? А поминки? Это ж целое состояние! Мы уж всё продали, что могли. Вот, — он указал на Федоса, — даже платье с себя последнее сняли, чтобы продать, да кто ж его купит? Оно молью едено. А у меня, — он одёрнул коричневый подол, — и вовсе с чужого плеча. С мёртвого.

Старушка молчала. Она смотрела на них, и в её морщинистом лице происходила борьба. Боролись практичность («это мошенники, гнать их в шею») и жалость («а вдруг нет? вдруг правда горе?»). Боролось советское воспитание («помоги ближнему») и постсоветский опыт («ближний тебя же и обворует»). Ветераном этой битвы была сама старушка, и пока что счёт был равный.

Федос, видя её колебания, решил добавить последний штрих. Он рухнул на колени, прямо на тряпочный половик. Колени гулко стукнулись об пол.

— Бабушка! — взвыл он, протягивая пакет. — Помоги хоть копеечкой! За упокой души людей, которых мы даже не знали, но которые были нам как родные!

Старушка дрогнула. Она посмотрела на коленопреклонённого Федоса, на Афоню, который пытался изобразить скорбь, но у него получалось изобразить несварение, и вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Сидите тут. Сейчас принесу.

И она ушла вглубь квартиры, шаркая галошами по половику. Шаги её удалялись, прошуршали мимо велосипеда, мимо комода, и где-то в дальней комнате скрипнула дверца шкафа.

В коридоре повисла тишина. Афоня и Федос переглянулись. Время замедлилось. Моль на люстре тихо доедала абажур.

Вернулась старушка. В руках она держала пятьсот рублей. Новенькую, хрустящую купюру. Она протянула её Федосу, всё ещё стоявшему на коленях, и сказала строго:

— Нате.

Федос принял купюру двумя руками, прижал ко лбу, всхлипнул и, пятясь, пополз к выходу. Афоня помог ему подняться, поклонился старушке в пояс, отчего парик съехал ему на левое ухо, и сказал басом:

— Спасибо, мать. Тебе воздастся.

Старушка ничего не ответила. Она закрыла дверь, задвинула засов и вернулась к своему компоту, своей балерине и своему одиночеству. А наши герои, с пятьюстами рублями в пакете, двинулись вниз, на девятый этаж. И они приготовились страдать заново.

Глава третья

Сказ о том, как комнатный калдырь обрел, погоняло Буратино, а заодно и смысл жизни.

Дверь открыл мужик лет пятидесяти, хотя слово «открыл» не вполне отражает то, что произошло. Дверь сначала долго сопротивлялась, скрипела, цеплялась за косяк плечом, а потом распахнулась рывком, словно её толкнули изнутри не рукой, а всей безнадёгой, скопившейся в квартире за десятилетия.

На пороге стоял он — комнатный калдырь. Тихий, домашний, почти аквариумный. Подвид алкоголика, который никогда не выходит на улицу, потому что на улице — люди, а люди требуют объяснений. Одет он был в мятую рубаху, которая когда-то, при царе Горохе, была белой, а теперь напоминала карту боевых действий: пятна пота, следы пролитого портвейна, подпалина от сигареты и что-то жёлтое, происхождение чего он и сам не помнил. Трико на нём было рваное на обоих коленях, и сквозь прорехи выглядывали острые коленные чашечки, похожие на два очищенных грецких ореха. Лицо его выражало ту особую степень придурковатости, которая бывает у людей, разучившихся удивляться, но ещё не разучившихся радоваться. Глаза смотрели в разные стороны, но не потому что косили, а потому что каждый глаз жил своей жизнью. Изо рта у него воняло так, словно там, за зубами, уже неделю разлагалась какая-то мелкая ихтиофауна. Запах был плотный, почти видимый — с нотками выгребной ямы, кислых щей и застарелого перегара, который не выветривается, а переходит в новую, более устойчивую форму материи.

Увидев на пороге двух чудиков в женских платьях — одно серое, в цветочек, другое коричневое, с люрексом, — калдырь не испугался. Он приосанился. Расправил плечи. Втянул живот (не получилось). И, сияя щербатой улыбкой, произнёс:

— О! Дамы? Вы ко мне? Проходите, проходите. Только у меня не убрано.

Он посторонился и, желая произвести впечатление радушного хозяина, заметил на полу коридора грязные семейные трусы. Трусы лежали там, вероятно, неделю, а может, и месяц, и уже начали врастать в линолеум и разлагаться. Калдырь решил исправить ситуацию. Он сделал ловкое движение босой ногой — попытался поддеть трусы носком и забросить их в комнату, подальше от глаз «дам». Но ловкость была не на его стороне. Нога дёрнулась резче, чем он планировал, трусы взлетели вверх, описали дугу и, к всеобщему изумлению, повисли на люстре. Люстра была старая, одноламповая, с плафоном в виде тюльпана, и теперь на этом тюльпане красовался вялый матерчатый цветок совсем иного рода.

Афоня ничего не сказал. Он вошёл следом и сразу начал оглядываться. Федос тоже зашёл и тут же включил профессиональный режим: левый глаз задёргался, правый забегал по углам, выискивая, что можно спереть. Но искать было нечего.

Квартира оказалась беднее, чем у Афони. А это, прямо скажем, было достижением. У Афони хотя бы имелась панцирная кровать, которая не ломалась. У этого же бедолаги не было даже кровати. Он спал в куче старого белья, сваленной в углу комнаты. Куча состояла из рваных простыней, наволочек без пуговиц, какого-то ватина, который вылезал наружу жёлтыми клочьями, и одного пододеяльника, который, судя по узору «огурец», помнил ещё Брежнева. Мебель отсутствовала как класс. Вместо стула — перевёрнутый ящик из-под пива. Вместо шкафа — гвозди, вбитые прямо в стену, на которых висело всё небогатое имущество: одна футболка, одна рубаха, и авоська с дырой. На полу, вперемешку с окурками, валялись пустые бутылки из-под «Белой Горячки» и стеклотара от портвейна «Сивуха» — видимо, единственной марки, которую он признавал.

Федос оценил обстановку мгновенно. Притворяться здесь было бессмысленно. Искать, что экспроприировать, — тоже. Тут даже на опохмел не наскребёшь. Всё, что можно было пропить, — пропито. Всё, что нельзя пропить, — пропито тоже.

Афоня, даже не комментируя увиденное, прошёл вглубь квартиры, увидел дверь туалета, подошёл к ней, распахнул и встал над унитазом. Дверь он оставил открытой настежь. Смысла церемониться не было: все свои, да и какая разница, если ты в платье и парике, а из-под подола торчат ботинки сорок второго размера.

Он сначала пёрднул. Звук был трубный, густой, с переливом — словно протрубил старый лось. Калдырь вздрогнул и уставился на Афоню. Но то, что последовало дальше, заставило его забыть про звук. Афоня, нимало не смущаясь, задрал коричневое платье, явив миру волосатые ноги, синие трусы и всё остальное хозяйство, после чего начал стоя отливать. Струя ударила в унитаз с такой силой, что в тишине пустой квартиры этот звук показался оглушительным.

Комнатный калдырь замер. Его глаза, до того смотревшие в разные стороны, на секунду сфокусировались в одной точке. Такого он не видел никогда. Баба — и ссыт стоя. Как мужик. Как матёрый такой мужик после трёх дней запоя. Это было за гранью его понимания. За гранью его предыдущего опыта. За гранью биологии, в конце концов.

Он перевёл взгляд на Федоса, ища объяснения. Но Федос уже переключился с ревизии квартиры на ревизию личности хозяина. Он подошёл вплотную, так что запах изо рта калдыря ударил ему прямо в лицо, но Федос даже не поморщился — нюхал и не такое.

— Тя звать-то как? — спросил он в лоб.

Калдырь открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В его голове что-то заскрипело, заскрежетало, но так и не завелось. Он не помнил, как его зовут, уже лет пять. С тех самых пор, как перешёл с простого самогона на элитные напитки вроде водки «Белая Горячка» и портвейна «Сивуха», которые, действуя в тандеме, выжгли его память дотла. Там, где у нормальных людей хранятся имя, дата рождения и номер паспорта, у него теперь плескалась мутная лужа с радужными разводами.