Развод. Только по фактам

Анастасия Вежина

Развод. Только по фактам

Глава 1. Трое в нашей спальне

Ключ входит в замок без привычного сопротивления.

Платон второй месяц обещает вызвать мастера, но дверь всякий раз напоминает, что у моего мужа слишком много важных дел для мелкого домашнего ремонта. Сегодня она открывается тихо, почти предупредительно.

В прихожей темно.

Я закрываю дверь и не включаю свет. За стеной работает телевизор — без слов, только ровный гул. Из спальни доносится смех. Женский.

Потом ещё один.

Останавливаюсь, не сняв пальто.

Платон знает, что встреча с застройщиком должна закончиться после полуночи. Я сама написала ему в восемь: «Не жди». Он ответил сердечком и привычным: «Ты у меня лучшая».

Сейчас половина одиннадцатого.

На коврике стоят две пары женских сапог. Одни высокие, лаковые. Вторые короткие, с мокрым снегом на каблуках. Между ними брошены мужские туфли Платона, хотя он никогда не оставляет обувь посреди прохода.

В доме пахнет чужими духами. Сладко, липко, так сильно, будто кто-то пытался перебить ими наш порошок, мой крем для рук, кофе из утренней чашки — всё, из чего ещё час назад состояло слово «дом».

Я ставлю сумку на тумбу.

Пряжка ударяется о дерево. Негромко, но в спальне на секунду становится тихо.

— Ты слышал? — спрашивает женщина.

— Дом старый, — отвечает Платон. — Здесь всё скрипит.

Девять лет назад он говорил это о съёмной квартире, где мы начинали. Там скрипел паркет, текла раковина, а на кухне помещались только два стула. Платон обнимал меня сзади и обещал, что однажды у нас будет большой дом, своя компания и ни одной причины считать деньги до зарплаты.

Большого дома мы не купили. Купили квартиру в центре, открыли шесть агентств и научились считать суммы, в которых по два нуля прибавлялось за год.

Причина считать осталась.

Просто теперь мы называем её бизнесом.

В спальне снова смеются.

Снимаю перчатки и убираю их в карман пальто. Правая рука уже тянется к телефону. Не потому, что мне нужен снимок измены для суда. Я не знаю, что именно нужно для суда. Я знаю другое: через пять минут Платон начнёт объяснять, что я неверно увидела, не так поняла, пришла не вовремя, сама отдалилась, слишком много работала.

К утру у него появится версия.

К понедельнику — свидетели его версии.

Телефон разблокируется по лицу. Отключаю звук, открываю камеру, проверяю вспышку. Движения получаются медленнее обычного, будто руки принадлежат сотруднице, которой я диктую порядок действий.

Первое: увидеть.

Второе: сохранить.

Третье: уйти до того, как меня заставят защищаться.

Иду по коридору.

На консоли лежит женская сумочка с золотой цепочкой. Рядом — вторая, маленькая, белая. Под ними аккуратно сложен мой шёлковый платок. Я покупала его в Милане после первой сделки на восемьдесят миллионов. Платон тогда поднял бокал и сказал, что без меня «Ключ города» остался бы красивой вывеской на пустой двери.

Платок служит подкладкой для чужих сумок.

Экран телефона холодит ладонь. Камера уже пишет.

Дверь спальни приоткрыта. Из щели падает полоса тёплого света.

Я толкаю дверь двумя пальцами.

Комната открывается сразу вся: смятая постель, бокалы на полу, рубашка Платона на кресле. Одна женщина сидит у изголовья, прикрываясь простынёй. Вторая стоит возле окна и торопливо запахивает мой халат.

Мой халат.

Платон лежит между ними, приподнявшись на локте. Смотрит на меня несколько секунд — голый, растерянный, настоящий. Без голоса для клиентов, без улыбки для сотрудников, без мягкого «Ренат» перед просьбой, от которой проигрываю только я.

Эти секунды я и снимаю.

Потом лицо у него меняется. Возвращается знакомое спокойствие. Он всегда быстро подбирает выражение, которое подходит ситуации.

— Ты почему дома?

Будто ошибку совершаю я.

Навожу камеру так, чтобы в кадре были его лицо и обе женщины. Никаких подробностей. Они мне не нужны. Достаточно комнаты, времени на экране и того, что Платон даже не пытается отрицать очевидное.

Женщина в моём халате отворачивается.

Вторая смотрит прямо на меня. Молодая. Может быть, тридцать. Может, меньше. На тумбочке рядом с ней лежит телефон в розовом чехле и серьга, которую я сначала принимаю за сломанную застёжку.

Мне хочется спросить, давно ли они здесь. Кто из них первая. Кто выбирал вино. Знают ли они, что в соседней комнате до сих пор стоит фотография Киры с выпускного из девятого класса.

Вместо этого нажимаю кнопку остановки.

Двадцать три секунды.

Платон отбрасывает край простыни и садится.

— Убери телефон.

— Не подходи.

Голос звучит нормально. Это удивляет больше всего.

Он замирает, но лишь на мгновение.

— Господи, Рената. Давай без дешёвых сцен.

Одна из женщин тихо произносит:

— Платон…

— Молчи, — бросает он ей и снова смотрит на меня. — Я разберусь.

Разберётся.

Как с поставщиками, которые не принимают его условия. Как с брокерами, пытающимися уйти к конкурентам. Как со мной на совещаниях, когда моё возражение мешает ему объявить решение общим.

Я проверяю запись. Изображение чёткое. Звук есть. В верхнем углу стоит дата.

— Ты снимаешь меня в моей спальне? — спрашивает он.

— В нашей.

Фраза вырывается раньше, чем успеваю её остановить.

Платон улыбается. Не широко. Почти сочувственно.

— Вот именно. В нашей. Поэтому прекрати вести себя как посторонняя.

Надо выйти. Сейчас.

Но я продолжаю стоять. Внимание цепляется за мелочи, как в переговорной, где собеседник уже врёт, а ты ещё не понимаешь, на какой цифре.

На полу — бутылка вина из моего шкафа.

На подушке — тонкая золотая цепочка.

На руке Платона — часы, которые я подарила ему на десятую годовщину свадьбы. Он не снял их. Видимо, всё остальное мешало больше.

— Ренат, — говорит он уже мягче. — Ты вернулась раньше. Получилось некрасиво, согласен. Но не надо сейчас рушить семью из-за того, что можно обсудить взрослыми словами.

Женщина в халате перестаёт его запахивать. Просто держит края у горла и ждёт, чем закончится разговор.

Я тоже когда-то так ждала. Платон говорил — я искала в его словах место, где ещё можно договориться.

Сейчас места нет.

— Снимки удали, — продолжает он. — И выйди. Мы поговорим утром.

Он всё ещё распоряжается моим утром.

Убираю телефон в карман.

Платон принимает это за согласие. Плечи у него опускаются.

— Вот и хорошо. И не надо делать вид, будто ты ничего не знала. Последние месяцы мы оба жили своей жизнью.

Я смотрю на него.

— Не подходи к моим вещам.

— Каким ещё вещам?

— К любым.

Разворачиваюсь и выхожу из спальни.

За спиной слышится раздражённый выдох.

— Рената, не устраивай спектакль.

В кабинете включаю свет.

Белая лампа бьёт по глазам. На столе лежат документы по завтрашнему показу, два договора, ежедневник и ручка Платона. Он снова забрал мою, хотя у него в ящике штук двадцать.

Я открываю нижнюю секцию шкафа.

Папка с личными документами стоит на месте. Паспорт. Свидетельство о браке. Копия свидетельства о рождении Киры. Договор на квартиру. Страховка. Несколько банковских бумаг, которые давно следовало отнести в сейф.

Беру только своё и то, что может понадобиться в ближайшие дни. На каждую вещь уходит одно решение.

Паспорт — да.

Документы на машину — да.

Личные банковские бумаги — да.

Общие договоры — оставляю. Сейчас я не знаю, что имею право забирать, а чего касаться нельзя.

Ноутбук.

Зарядка.

Рабочий токен лежит в отдельном ящике. Замираю, глядя на него. Это мой доступ, оформленный на моё имя. Забираю и его.

Платон появляется в дверях кабинета уже в брюках. Рубашку он не застегнул, будто торопился сохранить достоинство и не рассчитал время.

— Что ты делаешь?

— Беру личные документы.

— Куда ты собралась?

Не отвечаю. Перекладываю папку в сумку, сверху кладу ноутбук.

— Рената, прекрати.

Он делает шаг в комнату.

Поднимаю телефон. Не снимаю, просто держу перед собой.

Платон останавливается.

— Серьёзно? Теперь будешь записывать каждый разговор?

— Если понадобится.

— Ты сошла с ума.

— Возможно. Обсудишь это со своим адвокатом.

Я не собиралась произносить слово «адвокат». Оно появляется само и сразу меняет воздух в комнате.

Платон застёгивает одну пуговицу. Потом вторую. В его движениях больше нет суеты.

— Вот как.

— Вот так.

— Я ещё ничего тебе не сделал.

Смотрю в сторону спальни.

Он морщится, словно я намеренно опускаю разговор до пошлости.

— Не надо этой морали. Мы давно не дети. У людей бывают потребности.

— У людей бывают двери в гостиницах.

— Ты опять всё превращаешь в ультиматум.

Я закрываю сумку.

— Это не ультиматум.

— А что?

— Решение.

Платон усмехается, но глаза остаются настороженными.

— Куда ты пойдёшь посреди ночи?

Пятница, половина одиннадцатого, Москва. Он произносит это так, будто за дверью начинается лес.

— Найду место.

— И что скажешь Кире?

Впервые за весь вечер дыхание сбивается.

Он замечает. Конечно замечает. Платон умеет находить слабое место быстрее любого продавца.

— Что мама увидела папу с двумя женщинами? — продолжает он. — Отличный способ сломать ребёнку жизнь перед поступлением.

Кире шестнадцать. Она выше меня на три сантиметра, красит стрелки лучше профессионального визажиста и терпеть не может, когда её называют ребёнком. Но Платону удобно вспоминать о её хрупкости именно сейчас.

— Киру сюда не втягивай.

— Это ты уходишь из дома.

— Я ухожу от тебя.

— Разница существует только у тебя в голове.

Вот она, первая версия.

Я уже всё разрушила. Я устроила сцену. Я ушла. Он пока лишь оказался в собственной спальне не с тем количеством женщин.

— Завтра обсудим, — говорит Платон. — Сейчас переночуй в гостевой и успокойся. Утром ты будешь смотреть на всё иначе.

— Нет.

Всего одно слово. Оно не производит впечатления. Не разбивает бокалы, не хлопает дверьми. Платон просто хмурится, потому что не понимает, к какой части его предложения относится отказ.

Ко всему.

Натягиваю перчатки. Беру пальто с вешалки.

На консоли по-прежнему лежат две чужие сумочки. Теперь мой платок виден только по краям. Я вытягиваю его из-под них.

Белая сумка падает набок. Из неё выскальзывает помада и катится по полу.

Женщина в моём халате выходит в коридор.

Халат ей велик. Пояс затянут дважды.

— Извините, — говорит она.

Платон раздражённо оборачивается:

— Иди в комнату.

Она послушно уходит.

Я складываю платок и убираю в карман. Не потому, что он дорогой. Просто это моя вещь.

— Ты довольна? — спрашивает Платон. — Всех унизила?

Смотрю на него несколько секунд.

Ему действительно удаётся произнести это так, будто унижение начинается с моего возвращения.

Открываю дверь.

— Рената.

Выхожу на лестничную площадку и вызываю лифт.

Он идёт следом, босиком, с расстёгнутым воротом. Лицо уже собрано для следующего раунда: немного усталости, немного обиды, ровно столько тревоги, чтобы выглядеть любящим мужем.

— Мы же семья.

Нажимаю кнопку лифта ещё раз, хотя она уже горит.

— Ты сейчас на эмоциях. Я понимаю. Но не делай того, о чём пожалеешь.

Двери открываются.

Захожу в кабину и поворачиваюсь к нему. Платон остаётся на площадке. Наверное, понимает, что в таком виде вниз не поедет.

— Вернись, — говорит он.

Я нажимаю первый этаж.

Между нами сходятся металлические створки.

В лифте пахнет пылью и чьим-то табаком. В зеркале женщина с моей сумкой выглядит спокойнее, чем должна. Волосы убраны, помада почти не стёрлась, ворот пальто лежит ровно.

Только ключи от квартиры всё ещё зажаты в руке.

Разжимаю пальцы и убираю связку во внутренний карман. Не выбрасываю, не ломаю, не оставляю на полу. Завтра у любого действия появится юридическое значение. Сегодня достаточно того, что я вышла.

На первом этаже телефон начинает вибрировать.

Платон.

Сбрасываю вызов и открываю запись.

Двадцать три секунды. Его лицо различимо. Голоса слышны. Дата стоит верно.

Файл уже загружен в облако. Рядом зелёная отметка.

Проверяю ещё раз.

Загружен.

На улице идёт мелкий снег. Машины ползут по мокрому асфальту, витрины напротив горят слишком ярко для конца рабочего дня.

Открываю приложение такси.

В строке назначения сначала набираю адрес Лады. Стираю. Она задаст вопросы, а я пока не готова произносить ответы вслух. К тому же Платон знает, где она живёт.

Выбираю гостиницу возле Садового кольца — без вида, без завтрака, с круглосуточной стойкой. Номер можно оплатить сейчас.

Телефон снова вибрирует.

«Не сходи с ума».

Следом:

«Вернись, пока Кира ничего не узнала».

И ещё одно:

«Мы семья. Это не перечёркивают за один вечер».

Смотрю на последнее сообщение, пока приложение ищет машину.

Один вечер ничего не перечёркивает.

Он только показывает, что уже было перечёркнуто до тебя.

На экране появляется номер автомобиля и время подачи — четыре минуты.

Нажимаю «Заказать».

Глава 2. Номер без адреса

Водитель дважды уточняет, тот ли подъезд гостиницы мне нужен. Я отвечаю не сразу: смотрю на стеклянные двери, за которыми дежурный администратор листает что-то на мониторе, и пытаюсь понять, не ошиблась ли адресом. Ошибиться сейчас было бы почти смешно.

— Здесь, — говорю я и расплачиваюсь через приложение.

Машина уезжает. Мелкий снег уже не падает, а висит в воздухе, цепляется за волосы, за воротник, за ресницы. Сумка оттягивает плечо. В ней документы, ноутбук и шёлковый платок, который я зачем-то забрала из-под чужих сумок. Всё остальное осталось дома: одежда, косметика, зарядка для часов, фотографии, половина жизни, которую невозможно уложить в одну дорожную сумку.

В холле пахнет кофе из автомата и средством для пола. Никакой музыки, никаких золочёных перил — деловая гостиница, куда приезжают на одну ночь и не ждут, что их запомнят. Именно это мне и нужно. Администратор поднимает голову.

— Добрый вечер. Бронирование есть?

— Только что оформила. Кузьмина Рената Валерьевна.

Он находит бронь, просит паспорт. Пока заполняет карточку, телефон в кармане снова начинает вибрировать. Я не достаю его. Платон умеет превращать молчание в испытание: будет звонить до тех пор, пока я не возьму трубку, а потом скажет, что беспокоился.

— На одну ночь? — спрашивает администратор.

Вопрос звучит нейтрально. Я всё равно слышу в нём собственную растерянность.

— Пока на две. С возможностью продления.

— Завтрак включён.

— Неважно.

Он кладёт передо мной регистрационную карточку. Я ставлю подпись и замечаю, что рука движется так же уверенно, как днём под актом приёма офиса. Почерк не изменился. Значит, не всё во мне разрушилось.

— Ещё просьба, — говорю я. — Никому не сообщайте номер комнаты. Даже если человек назовётся мужем.

Администратор смотрит внимательнее.

— Мы не раскрываем данные постояльцев.

— Отметьте отдельно. Пожалуйста.

Он что-то вводит в систему, затем поворачивает монитор чуть в сторону, чтобы я увидела короткую пометку: «Не соединять. Информацию не предоставлять».

— Готово.

— Спасибо.

Я плачу своей картой. Не общей, не корпоративной — той, которую завела два года назад для личных расходов и почти не использовала. Терминал принимает оплату сразу. На экране телефона появляется уведомление банка, и вместе с ним — ещё четыре сообщения от Платона. Не открываю. Номер на седьмом этаже. Дверь закрывается мягко, без щелчка. Я проверяю её дважды, потом ставлю сумку на письменный стол и только после этого снимаю пальто.

Комната небольшая: кровать, серое кресло, стол, чайник, две кружки в пластиковых пакетах. За окном — тёмный двор и крыша соседнего здания. Я специально выбрала номер без вида, будто красивый город мог потребовать от меня правильных чувств.

В ванной белый свет подчёркивает всё, что я не заметила в лифте. Тушь отпечаталась под глазами. На щеке тонкая красная линия — вероятно, провела ногтем, когда поправляла волосы. Губы слишком яркие для женщины, которая двадцать минут назад застала мужа с двумя чужими женщинами. Я беру ватный диск из гостиничного набора и стираю помаду.

Потом ещё раз. Лицо становится знакомее. В душе вода долго не нагревается. Я стою под прохладной струёй и смотрю, как по плитке стекают серые следы московского снега. Плакать не получается. Внутри тесно, но слёз нет — только усталость, от которой трудно согнуть колени. Я выключаю воду прежде, чем она наконец становится горячей.

В гостиничном халате сажусь за стол и открываю ноутбук. Первым делом меняю пароль от личной почты. Потом от облака. От банка. От аккаунта оператора связи. Не потому, что Платон когда-либо спрашивал мои пароли. Мы оба слишком занятые и слишком современные люди, чтобы проверять телефоны друг друга.

Так я думала вчера. Сейчас память услужливо подбрасывает мелочи: как он настраивал мне новый ноутбук; как однажды попросил войти в банк с его компьютера; как смеялся над моей привычкой использовать разные пароли и говорил, что в браке должны быть вещи попроще. Я не знаю, что из этого важно. Поэтому не строю обвинений. Просто закрываю доступ там, где могу.

Видео из спальни уже в облаке. Я переношу его в отдельную папку, но не называю её «дело» или «доказательства». Называю датой. Рядом сохраняю фотографии и короткую заметку: время возвращения, кто находился в квартире, какие слова сказал Платон. Пишу сухо, без прилагательных. Это помогает.

Следом открываю приложение банка. На общем счёте лежат деньги на ежемесячные расходы, на моём личном — сумма, которую я откладывала без конкретной цели. Раньше называла её резервом на отпуск. Теперь резерв получает другое назначение.

Переводить половину общих денег себе я не собираюсь. Даже не потому, что не имею права, — я пока не знаю, что именно имею право делать. Любое резкое движение Платон завтра назовёт попыткой вывода средств. Поэтому сохраняю выписки, фиксирую остатки и звоню в банк.

— Мне нужно установить дополнительное кодовое слово и запретить дистанционное восстановление доступа без паспорта, — говорю оператору.

Она задаёт вопросы, переключает на службу безопасности, объясняет порядок. Разговор занимает двадцать минут. Я дважды хочу закончить и решить всё через приложение, но остаюсь на линии до подтверждения. В конце оператор спрашивает, требуется ли блокировка карты.

— Нет. Карта у меня. Только никаких изменений по звонку третьего лица.

— Даже если человек представится супругом?

— Особенно тогда.

После звонка я записываю номер обращения. Это не похоже на героический уход. Скорее на техническое обслуживание жизни, которой внезапно понадобились новые замки. В сумке нахожу документы. Раскладываю их на столе и составляю список того, чего нет: устав общества, копия корпоративного договора, последняя выписка по долям, доступ к общему архиву, оригинал договора на квартиру. Часть хранится в офисе, часть — дома, часть должна быть у бухгалтерии.

Я не знаю, понадобится ли всё это. Но впервые за ночь у меня появляется задача, которую можно закончить. Телефон вибрирует снова. На этот раз звонит Кира. Я смотрю на её имя дольше, чем нужно, и отвечаю.

— Мам, ты где?

Голос сонный и раздражённый. На фоне играет музыка, кто-то смеётся. Значит, она всё ещё у Сони, как и говорила утром.

— На встрече задержалась. Потом решила переночевать в гостинице, чтобы не ехать через весь город.

Ложь получается слишком быстро.

— А папа пишет, что ты психанула и ушла.

Я закрываю глаза. Он уже успел выбрать первое слово.

— Мы поссорились.

— Из-за чего?

— Не по телефону, Кир.

— Вы опять из-за работы?

Опять. Значит, Платон давно объясняет ей наши вечера и молчание одной удобной причиной.

— Это взрослый разговор. Ты сегодня у Сони до утра?

— Да. Её мама знает.

— Хорошо. Позвони мне завтра, когда проснёшься.

— Ты домой вернёшься?

Я смотрю на белую стену перед столом. Ответить честно — значит разрушить её ночь. Пообещать — значит начать новую жизнь с обещания, которое не выполню.

— Завтра поговорим, — говорю я. — Спокойно. Я тебя люблю.

Кира молчит секунду.

— Я тоже. Только не делайте глупостей, ладно?

Связь обрывается. Я кладу телефон экраном вниз. Вот теперь слёзы приходят. Не из-за спальни и не из-за женщин. Из-за того, что дочь уже назначила нас двумя взрослыми, которые могут сделать глупость, и мне придётся доказывать, что я не собираюсь использовать её как судью. Плачу недолго. Не потому, что сильная, а потому что в дверь стучат.

Я вскакиваю так резко, что стул откатывается к стене.

— Обслуживание номеров, — говорит женский голос.

Я ничего не заказывала. Подхожу к двери, не открываю.

— Что именно?

— Дополнительная вода. На стойке сказали, что вы просили.

Я вспоминаю, как администратор спросил про воду, а я кивнула, не слушая.

— Оставьте у двери, пожалуйста.

Шаги удаляются. Я жду ещё минуту и только потом открываю. На ковре стоит пакет с двумя бутылками. Никого. Смешно. Платон сидит в нашей квартире, а я боюсь горничной с водой. Но страх не становится меньше от того, что кажется глупым. Я звоню Ладе. Она отвечает после второго гудка.

— Наконец-то. Я уже собиралась ехать к тебе.

— Не надо.

— Где ты?

— В гостинице. Адрес пока не скажу.

— Рената…

— Мне нужен адвокат по семейным и корпоративным спорам. Не тот, который ведёт наши обычные договоры. И в понедельник мне нужен доступ к копиям устава, списку участников, последним протоколам и сведениям о доверенностях.

Лада молчит.

— Что случилось?

Я смотрю на дату, которой назвала папку.

— Платон был дома не один.

— С кем?

— С двумя женщинами.

Лада выдыхает. Не ахает, не задаёт вопросов, которые не помогут. За это я люблю её уже пятнадцать лет.

— Ты сейчас одна?

— Да.

— Он тебя трогал?

— Нет.

— Документы у тебя?

— Личные. Корпоративных почти нет.

— Хорошо. То есть плохо, конечно, но понятно. Есть Мелания Сахарова. Она вела раздел долей у моих знакомых. Жёсткая, без спектаклей. Я попробую договориться на понедельник.

— Попробуй на утро.

— Сделаю.

Я слышу, как Лада ходит по комнате. Наверное, уже открывает ноутбук.

— И ещё, — продолжает она. — Если Платон полезет в компанию, одной Сахаровой может не хватить. У меня есть контакт человека из «Вертикаль Консалт». Они разбирают корпоративные конфликты: доступы, аффилированных подрядчиков, утечки, вот это всё.

— Мне не нужен частный детектив.

— Он не частный детектив. И не спасатель. Специалист по рискам. Елисей Тарасов.

Имя ничего мне не говорит.

— Сначала адвокат.

— Конечно.

— И, Лад, никому в офисе пока не рассказывай причину.

— Платон может рассказать свою.

— Тогда тем более. Только факты: я временно работаю отдельно, все документы сохраняем, устных распоряжений по моим полномочиям не исполняем без подтверждения.

— Ты уже командуешь.

— Я не перестала быть директором за одну ночь.

— Вот это я и хотела услышать.

Она предлагает приехать с одеждой. Я отказываюсь. Потом соглашаюсь на небольшой пакет, который она оставит на стойке без номера. Мы договариваемся, что утром она проверит доступ к архиву и напишет мне с отдельной почты. После разговора я включаю чайник. Вода закипает слишком громко. Чай в номере чёрный, дешёвый, с запахом бумажной упаковки. Я всё равно пью его, стоя у окна.

За стеклом город выглядит равнодушным и потому надёжным. В соседних домах горят окна, машины поворачивают во двор, кто-то выгуливает собаку. Ничья жизнь не остановилась из-за того, что моя сменила направление. Утром я просыпаюсь в одежде поверх покрывала. Телефон лежит рядом, разряженный почти наполовину. От Платона — длинная цепочка сообщений. Я не читаю их целиком. Только первые строки:

«Ты всё неправильно поняла».

«Я готов объяснить».

«Не втягивай в это компанию».

«Кира спрашивает, что происходит».

Последнее заставляет меня сесть. Я пишу дочери: «Проснулась. Позвоню после обеда. Люблю». Потом Ладе: «Жду время Сахаровой». Суббота уходит на звонки, выписки и попытки поспать. Воскресенье проходит в странной тишине. Я покупаю в соседнем магазине бельё, футболку и зубную щётку. На кассе женщина передо мной долго выбирает пакет и спорит из-за скидки. Я завидую ей почти физически: её сегодняшняя проблема имеет цену в двадцать рублей и закончится у выхода.