Это всё сон... Это Всё сон (повторяй это чаще)

Катерина Олежкина

Это всё сон... Это Всё сон (повторяй это чаще)

Глава

Запах сырости и старой известки въелся в ноздри.

Я ненавижу плакать. Ненавижу это ощущение — когда слёзы только подступают, и в носу начинает противно щипать, будто туда залили нашатыря. Когда обида сворачивается тугим клубком где-то под рёбрами и не даёт дышать. Когда руки перестают слушаться, становятся ватными, и тряпка всё время норовит выскользнуть в таз с мутной водой.

Сейчас именно так. Я стою на подоконнике и пытаюсь отмыть стекло, которое чудом держится в трухлявой раме. Окном это назвать можно разве что с натяжкой — щели такие, что ветер гуляет по комнате, и стекло дребезжит при каждом порыве.

— У тебя разводы по всему стеклу!

Голос мужа звучит резко, как пощёчина. Я вздрагиваю. Он стоит в дверях, огромный силуэт на фоне тусклого света из коридора. Лампочка там мигает — контакты плохие, всё никак не дойдут руки починить.

Я не могу видеть разводы. Пелена слёз застилает глаза, и мир расплывается в мутное пятно.

— Вижу, — отвечаю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Не поворачиваюсь.

Но он всё равно подходит. Я слышу его шаги — тяжёлые, уверенные. Доски пола поскрипывают под его весом. Он кладёт огромную тёплую ладонь мне на плечо, и от этого прикосновения меня пробивает дрожь.

— Ты что плачешь? — голос вдруг становится мягким, заботливым. Он осторожно поворачивает меня к себе. — Ты чего? Всё же хорошо!

Я утыкаюсь лбом в его грудь. От него пахнет потом, табаком и ещё чем-то родным, домашним — тем запахом, который я всегда ищу, когда мне плохо.

— Мы наконец-то съехали из того маленького домика, — продолжает он, гладя меня по спине. — Я там устал что-то ремонтировать каждый день. Да, в этом доме тоже работы полно, но он хотя бы кирпичный. Зимой не замёрзнем.

Слёзы вырываются наружу со стоном. Я всхлипываю, как ребёнок, и не могу остановиться.

— Так почему же ты плачешь? — он чуть отстраняется, заглядывает мне в лицо.

— Да потому что теперь тебе придётся работать на этой работе день и ночь ещё двадцать лет! — выкрикиваю я сквозь рыдания. — Чтобы мы расплатились за этот дом, в котором окна вываливаются!

Голос срывается. Я задыхаюсь. Воздух в комнате спёртый, пахнет плесенью и старыми половицами.

— Ну мне всё равно же работать, — он пожимает плечами, и от этого простого жеста мне становится немного спокойнее. — А остальное не важно. Мы всё починим. Успокойся. Иди, прими ванну. А я пока уложу Артёмку, он уже покушал.