Полет Беллерофонта. Мегарская псефизма.

Стефан привстал из-за стола.

От таких угроз этих здоровяков я едва сдерживался. Кулаки мои сжались.

— Довольно! Хватит ругаться и грозиться, как безродные феты, тем более на великом празднике, — властно осадил сыновей Фукидид. — Достойные мужи решают споры на войне или в атлетических состязаниях.

Он повернулся ко мне, испытующе глядя в глаза. Подумал немного и сказал:

— Эвриптолем, через год будут игры Зевса в Олимпии. Мы тоже будем там. Принеси оттуда венок и тогда сватайся к нашим девушкам. Мы всегда рады героям в роду. А иначе держись от них подальше со своим грехом, полученным по наследству.

Килонов грех — проклятие нашего рода. Но верёвка, которую привязали к статуе Афины и за которую держались заговорщики, сама развязалась, а значит, богиня отказала им в защите. Кровь моя кипела.

В висках стучала кровь. Задета честь Алкмеонидов.

— Хорошо, я буду там, — ответил я твёрдо. — И если богиня удачи Тюхе будет благосклонна, получу венок.

— Он выставит четвёрку скакунов своего отца — Мегакла! — посмеиваясь, громко сказал Стефан, взглянув куда-то в сторону. — Ту четвёрку, что пришла первой на недавних играх. Победа может достаться слишком легко, Алкмеонид. Мы будем заливать песок палестры своим потом, а тебе даже не обязательно выходить из тени, чтобы победить.

В моих висках стучала кровь. Гнев рвался наружу.

Я вспомнил недавний спор Алкивиада с отцом.

— А что вы скажете, если я сам буду ею управлять? — ответил я твёрдо, глядя в глаза Фукидида.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать.

Наступила тишина. Мужчины переглянулись с удивлением.

— Видимо, Потос смутил твой разум, — усмехнулся Стефан. — Какой человек по своей воле пойдёт на это безумие? Это настолько опасно, что ты будешь соревноваться с рабами.

Он сделал паузу и добавил с издёвкой:

— Хотя... Эвриптолем, а правда то, что ты побывал в рабстве?

Слова эти ударили, как палка Тетерева. Это было уже слишком. Я повёл взглядом в стороны, ища поддержки. И нашёл. Я увидел Хлою, наблюдавшую за диалогом из тени дерева. Вздохнув, я взял себя в руки.

— Да, правда, — сказал я громко, так чтобы все услышали. — Так Мойры сплели узор моей судьбы. Но они же дали мне снова свободу, так что я стал только крепче. Я не стыжусь этого, ведь даже Дионис и Геракл побывали в рабстве.

Я встал, выпрямился и посмотрел на Фукидида:

— Я сам поведу колесницу. И принесу венок.

Стояла тишина. Все смотрели на меня. Сыновья Фукидида — с удивлением и с ухмылкой недоверия. Фукидид — изучающе.

— Достойный ответ, — сказал он наконец медленно. — Ну что ж, Эвриптолем, если ты принесёшь в Афины венок из священных ветвей оливы, ты будешь желанным сватом в нашем доме. А пока иди с миром и продолжи праздник за столом Алкмеонидов.

Он отвернулся, показав всем своим видом, что разговор окончен.

Я прошёл мимо дерева, взглянув на неё. Она кивнула в ответ. Я понял: она будет ждать.

Праздник продолжался. Люди смеялись, пели, танцевали.

А я шёл среди этого ликования и думал: вот, дал обещание, которое может стоить мне жизни. Но я не чувствовал страха. Наоборот, это было освобождение. И впервые за эти годы я почувствовал себя не выжившим, а живым.