Когда ты рядом

Когда ты рядом

Пролог. Тишина

За четыре месяца до фестиваля.

Тишина в новой квартире была не тишиной, а паузой между двумя криками.

Ася сидела на подоконнике, подобрав колени к груди, и смотрела в тёмный двор. За спиной, в комнате, которую мама назвала «твоим новым началом», громоздились коробки с вещами. Она не стала их разбирать. Незачем. Захочет — разберёт. Не захочет — так и простоят, пока папа не скажет, что это «неаккуратно», а мама не заплачет в ответ.

Третья школа за два года. Третий город. Третий шанс, в который она не верила.

В прошлой школе её звали Молью. Не Ася, не Аська, не «эй, новенькая». Моль. Потому что тихая, потому что серая, потому что прячется по углам. И когда однажды она пришла с рисунками на конкурс, староста Алина сказала: «Моль, твои каракули даже мусорка не примет». И выбросила папку в окно третьего этажа.

Ася собрала листы с асфальта под смех класса. Все шестнадцать. Дома она их разгладила утюгом, но дождь уже превратил акварель в грязные разводы. В тот вечер она впервые подумала, что если бы у неё была кнопка «выключить звук» на всём мире, она бы нажала её не задумываясь.

Минуту спустя она эту кнопку нашла.

Где-то за окном, в глубине двора, за ржавыми гаражами, ударили барабаны.

Сначала — ритм. Чёткий, злой, как пульс загнанного зверя. Потом бас — низкий, вибрирующий, он проходил сквозь бетонные стены и отдавался в груди. Музыка была грязной, сырой, неправильной. Ни мелодии, ни слов — только ритм и ярость.

Ася закрыла глаза.

И увидела цвета.

Барабаны были тёмно-красными, почти чёрными, с прожилками алого, как лава под коркой. Бас — синий, густой, как чернила в воде. Звуки переплетались, сталкивались, и на внутренней стороне век рождался рисунок.

Она сползла с подоконника, нашарила в рюкзаке скетчбук и карандаш. Рука двигалась сама — резкие штрихи, разводы, пятна. Она рисовала не музыкантов. Она рисовала звук. А в центре звука — фигуру. Парня за барабанами. Лица не видно, только силуэт. Но в каждом движении — такая боль, что у Аси перехватило дыхание.

Ты кто? — подумала она. — И почему ты звучишь так, будто тебя ломают изнутри?

Музыка оборвалась. Наступила настоящая тишина — глухая, ватная. Ася посмотрела на рисунок. Парень за барабанами замер в последнем ударе, и ей вдруг захотелось, чтобы он продолжил.

Она не знала его имени. Не знала, сколько ему лет и как он выглядит. Но впервые за долгое время кто-то говорил на её языке.

Не словами. Нотами.

Глава 1.Децибел

Дан.

Барабанные палочки были единственным, что он держал в руках и не боялся сломать.

Дан ненавидел свои руки. Тренер говорил: «Золотые руки, Данила». Отец хлопал по плечу: «Сила есть — ума не надо, но тебе пока хватает». Девчонки в школе шептались: «Смотри, какой размах». А он смотрел на свои ладони и видел не руки, а инструмент. Молоток. Рычаг. То, чем бьют.

Не то, чем создают.

Но здесь, в гараже, всё менялось.

— Темп, Дэн, темп! — Кир стоял напротив, низко повесив бас-гитару, и зло щурился сквозь чёлку, выкрашенную в радикальный розовый. — Ты опять частишь. Расслабь кисти.

— Я расслаблен, — процедил Дан, не прекращая играть. Дробь выходила ломаной, агрессивной, как пулемётная очередь по железу.

— Ага. Расслаблен, как удав перед броском. — Кир оборвал струны ладонью. Звук замер. — Что случилось?

— Ничего.

— Врёшь.

Дан швырнул палочки на малый барабан. Они отскочили и покатились по бетонному полу. В гараже пахло бензином, пылью и старыми покрышками. Стены были завешаны яичными лотками для шумоизоляции. Кир называл это «наша студия». Дан называл это «единственным местом, где я не задыхаюсь».

— Отец, — сказал он коротко. — Что ещё.

Кир понимающе кивнул. Он знал. Знал с того самого дня два года назад, когда притащил Дана в этот гараж и сказал: «Смотри, тут никого нет. Можно орать, бить, что хочешь». Дан тогда впервые сел за старую установку, которую Кир собрал по объявлениям, и сыграл три часа подряд, пока ладони не покрылись волдырями. Он не чувствовал боли. Он чувствовал, как злость вытекает через пальцы и остаётся в пластике и железе.

С тех пор гараж стал их храмом.

— Что на этот раз?

— Проиграли в полуфинале. — Дан стянул футболку, вытер лицо. — Я не забил решающий. Отец сказал, что я позор семьи.

— Классика.

— Он не просто сказал. Он швырнул стул в стену.

Кир помолчал. Потом подошёл, сел на край сцены — двух деревянных поддонов, сколоченных вместе — и закурил.

— Ты ему не скажешь, да? Про группу.

— А ты как думаешь? — Дан горько усмехнулся. — «Сынок, ты будешь барабанить, как девчонка, вместо того чтобы играть за команду?» Я эту пластинку уже слышал. Когда мне было двенадцать, и я попросил гитару.

— Что он сделал?

— Сломал об колено. И сказал, что музыканты — это «недомужики». Что дед его воевал, а я «сопли на струны мотаю».

Кир выдохнул дым в потолок.

— Знаешь, Дэн, у меня отец просто ушёл. Тишина. Ни скандалов, ни стульев в стену. Просто однажды я проснулся, а его нет. И знаешь, что я понял? Тишина иногда хуже крика.

Дан ничего не ответил. Он поднял палочки с пола, покрутил в пальцах. Кир был прав. Но сейчас у него внутри стоял такой ор, что тишина казалась раем.

— Ладно, — сказал он. — Давай ещё раз. Сначала.

Кир затушил сигарету о подошву берца и встал.

— «Зверь»?

— «Зверь».

Кир ударил по струнам. Тяжёлый, вязкий рифф заполнил гараж, отразился от стен, забрался под кожу. Дан закрыл глаза, досчитал до четырёх — и вошёл.

Они играли сорок минут без перерыва. Кир орал текст, срывая голос. Дан лупил по барабанам, чувствуя, как пот течёт по спине, как дрожат руки, как сердце колотится в такт бочке. В эти минуты он был не сыном, не капитаном, не «золотым мальчиком» школы номер семь. Он был звуком.

Ярость, закованная в ритм.

Когда они закончили, оба дышали так, будто пробежали кросс.

— Слушай, — Кир кивнул на стену гаража. — Там опять.

Дан проследил за его взглядом. В дальней стене была тонкая щель между бетонными плитами. Сквозь неё пробивался свет. Там, за стеной, кто-то был. Третий месяц подряд. Тень, которая появлялась, когда они играли, и исчезала, когда музыка замолкала.

— Может, бомж, — предположил Кир.

— Бомжи не сидят тихо по часу, — ответил Дан. — И не приходят каждую репетицию.

— Может, фанатка?

— У нас нет фанаток.

— Вот именно. Может, пора завести?

Дан хмыкнул. Но внутри что-то зацепилось. Кто бы это ни был, он слушал. Он был там, в темноте, за бетонной стеной, и он возвращался. Это было странно. И почему-то важно.

— Пошли по домам, — сказал Дан. — Завтра школа.

— Ага. Лицо сделать попроще. — Кир натянул толстовку с надписью «Я не злой, это лицо такое». — Не дай бог кто-то узнает, что Король Школы играет панк-рок в гараже с главным изгоем.

— Заткнись.

— Молчу. Но ты хотя бы раз в жизни сними корону, Дэн. Может, тогда кто-то увидит тебя настоящего.

Кир ушёл первым, хлопнув железной дверью. Дан остался. Он ещё раз посмотрел на щель в стене. Свет погас. Тень исчезла.

Он подошёл к стене и прижал ладонь к холодному бетону.

— Эй, — сказал он негромко. — Если ты там... Спасибо.

Тишина.

Дан забрал рюкзак и вышел в ночь. Завтра его ждала школа, Лера, команда, отец — вся та жизнь, которую он ненавидел. Но сейчас, в кармане, лежали барабанные палочки. И пока они были там, он мог дышать.

Глава 2.Ноль-один

Ася.

Новая школа пахла хлоркой и дешёвыми мелками для белой доски. Этот запах Ася ненавидела больше всего. В прошлой школе пахло так же. И в позапрошлой. Казалось, все школы страны закупаются в одном и том же магазине безнадёжности.

Она стояла перед центральным входом, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки, и считала.

Раз.

Высокое крыльцо. Ступени, вытоптанные тысячами ног. На перилах — следы от скейтов и чьи-то наклейки: логотипы групп, черепа, сердечки.

Два.

Стеклянные двери. За ними — холл, залитый безжалостным люминесцентным светом. Фигуры учеников мелькают, как рыбы в аквариуме. Все куда-то спешат. У всех есть цель.

Три.

Ася не спешила. У неё не было цели, кроме одной: пережить этот день.

Четыре.

— Ася, ты меня слышишь вообще? — мамин голос в телефоне дребезжал, как разбитый динамик. Ася прижала трубку плечом к уху, продолжая смотреть на двери. — Я тебе три раза написала. Ты почему не отвечаешь?

— Я отвечаю, мам.

— Ты отвечаешь «ага» и «угу». Это не ответ. Ты помнишь, что у тебя сегодня приём у невролога? Я записала тебя на четыре. Не опаздывай. И возьми справку из школы, что ты была. Для суда нужна справка.

Ася закрыла глаза.

Суд. Слово, которое за последний год стало в их семье самым частым. Чаще, чем «ужин». Чаще, чем «как дела». Родители делили имущество, время и саму Асю, как старый диван, который жалко выбросить.

— Мам, я в новую школу захожу. Можно не сейчас?

— А когда? Когда ты опять запрёшься в комнате и будешь рисовать свои картинки? Ася, это серьёзно. Ты свидетель. От твоих показаний зависит, с кем ты останешься.

С кем я останусь.

Не «с кем ты хочешь». Не «где тебе лучше». А «с кем ты останешься», как вещь, как галочка в описи имущества.

— Я помню, мам. В четыре. Справку. Всё.

— И не вздумай опоздать. Папа говорит, ты специально срываешь его встречи с адвокатом. Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что я тебя настраиваю?

Ася стиснула зубы.

— Пока, мам.

Она сбросила вызов до того, как мама успела добавить что-то ещё. Телефон завибрировал мгновенно — сообщение. Папа: «Надеюсь, первый день пройдёт отлично. Помни, ты сильная. И не подписывай ничего без меня». Ася убрала телефон в карман джинсовки и глубоко вдохнула.

Пять.

Она толкнула стеклянную дверь и вошла.

Холл был огромным. Ася ожидала типовую коробку, но школа оказалась новой — с панорамными окнами, дизайнерским освещением и электронным табло, на котором бегущей строкой шли объявления: «Поздравляем команду с выходом в полуфинал!», «Завтрак дня: омлет с овощами», «Фестиваль талантов — заявки до пятницы».

Богатая школа. Или спонсируемая. Ася сразу поняла: здесь у кого-то есть деньги. Много денег. И этот кто-то диктует правила.

Она подошла к расписанию, вглядываясь в список классов. 11-«А». Кабинет 302. Ася повторяла про себя: «Третий этаж, налево, третья дверь. Третий этаж, налево...»

— С дороги, серая.

Плечо обожгло ударом. Ася пошатнулась, рюкзак слетел с плеча, тетради выскользнули на пол. Мимо прошла компания — три девушки, высокие, холёные, в одинаковых брендовых кроссовках. Та, что шла в центре — блондинка с идеально прямыми волосами и бровями вразлёт, — даже не обернулась. Только бросила через плечо:

— Смотреть надо, куда встала.

Ася молча присела, собирая тетради. Сердце колотилось. Руки дрожали. Она знала этот тип. В каждой школе был такой типаж. Королева. Альфа. Та, кто решает, кому здесь жить, а кому — стать Молью.

— Не обращай внимания, — раздался голос сбоку. — Это Лера. У неё аллергия на всех, кто не входит в её инстаграмную ленту.

Ася подняла голову. Рядом стояла девушка в очках с толстой оправой, с копной кудрявых рыжих волос, собранных в небрежный пучок. На ней была футболка с надписью «Я читаю книги и мне плевать» и потёртые джинсы.

— Я Мира, — девушка протянула руку и помогла подняться. — Ты новенькая?

— Ася.

— Ася... — Мира задумалась на секунду, потом просияла: — Как в «Алых парусах»? Ассоль?

— Почти. Анастасия сокращённо.

— Круто. У меня полное имя Мирослава, но это кошмар. Родители хотели, чтобы я «прославляла мир», а я в итоге просто ботаник.

Ася невольно улыбнулась. Впервые за утро. Мира говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и в ней чувствовалась та особая энергия человека, которому всё равно, что о нём думают.

— Ты в какой класс? — спросила Мира.

— 11-«А».

— О! Я тоже. Пошли, провожу. Заодно расскажу, кто здесь кто. Чтобы ты не попала как я в первый день.

— А что случилось в твой первый день?

— Я села за парту Леры.

Ася усмехнулась.

— И?

— И она сказала, что я «оккупировала её личное пространство». Мне пришлось пересесть. Зато теперь я сижу на галёрке и веду летопись. — Мира понизила голос: — Там есть один парень. Кир. Ты его увидишь — не пугайся. Он выглядит так, будто сбежал с панк-концерта, но на самом деле он просто ненавидит систему.

Ася почувствовала лёгкий укол узнавания. Панк-концерт. Гараж. Ночной ритм, который она слышала сквозь бетонную стену.

— А... — она замялась. — А кроме Кира, есть кто-то... необычный?

— В смысле?

— Ну, не как все. Из тех, кто не вписывается.

Мира задумалась.

— Здесь все либо пытаются быть как Лера, либо прячутся. Но если честно... есть один. Данила. Дан. Капитан команды. Звезда. Все девчонки сохнут. Лера с ним встречается, так что даже не смотри в его сторону — убьёт. Но...

— Что «но»?

— Иногда мне кажется, что он сам себя ненавидит. Знаешь, бывает такое лицо? Улыбается, шутит, всех хлопает по плечу, а глаза мёртвые.

Ася промолчала. Ей вспомнился рисунок, который она сделала ночью. Силуэт за барабанами. Ярость, закованная в ритм. Человек, которого ломают изнутри.

— Ладно, пошли, — Мира потянула её за рукав. — Звонок через две минуты. Классный руководитель — историчка, строгая, но справедливая. Не опаздывай — она запоминает.

Кабинет 302 встретил их гулом голосов. Класс был просторным, с большими окнами и интерактивной доской. Парты стояли в три ряда, и почти все были заняты. Ася вошла следом за Мирой и сразу почувствовала взгляды. Десятки взглядов — оценивающих, любопытных, равнодушных.

— Садись со мной, — шепнула Мира. — На галёрке безопасно.

Она провела Асю на предпоследний ряд, к парте у окна. Ася села, стараясь занимать как можно меньше места, и начала доставать тетради. Пальцы всё ещё подрагивали.

— Не дёргайся, — Мира пихнула её локтем. — Они как акулы. Чуют страх.

— Я не боюсь.

— Врёшь. Но это нормально. Главное — не показывай.

Дверь распахнулась, и в класс вошла Лера. Теперь Ася могла рассмотреть её как следует. Высокая, с осиной талией и безупречной осанкой. Блузка — явно дизайнерская. Часы — тонкие, золотые, взрослые. Она двигалась, как хозяйка. Свита — те две девушки — семенили за ней.

Лера обвела класс взглядом и вдруг остановилась. Её глаза нашли Асю. Задержались на секунду. Оценивающе. Холодно. Потом она перевела взгляд на Миру и усмехнулась:

— Мирослава, ты теперь собираешь бездомных? Это мило.

По классу прокатились смешки. Мира напряглась, но ответила ровно:

— Лера, у тебя помада размазалась. Уголок, слева.

Смех перекинулся на другую сторону. Лера поджала губы и прошла на своё место — первая парта, центр. Свита расселась по бокам.

— Очко в нашу пользу, — шепнула Мира. — Но война только началась.

Ася хотела ответить, но не успела. Дверь открылась снова — и в класс вошёл он.

Дан.

Ася узнала его мгновенно. Не по лицу — его она в гараже не разглядела. По ощущению. По тому, как воздух в классе изменился. Он был высокий, широкоплечий, с коротко стрижеными тёмными волосами и челюстью, которая выглядела так, будто он постоянно что-то сжимает. Спортивная форма, небрежно накинутая толстовка, рюкзак на одном плече.

Капитан. Звезда. Король.

Он прошёл через класс, и Ася заметила, как Лера подалась ему навстречу — плавно, как кошка. Он наклонился, коротко поцеловал её в щёку (дежурно, без тепла, как ритуал) и сел на соседний ряд, через проход от Леры.

Ася смотрела на него и пыталась совместить две картинки. Этого парня — с идеальной осанкой и ленивой грацией спортсмена — и того, кто ночью лупил по барабанам так, будто хотел разнести гараж в щепки.

Они не совпадали. Совсем.

— Слюни подбери, — шепнула Мира. — Я же сказала: в его сторону смотреть нельзя.

— Я не смотрю. Я анализирую.

— Анализируй тише.

Прозвенел звонок. Вошла учительница — сухая женщина в очках, с пучком седых волос и папкой для бумаг. Класс затих. Она положила папку на стол и обвела взглядом учеников.

— Доброе утро. Сегодня у нас пополнение. — Она кивнула в сторону Аси. — Анастасия Соболева. Перевелась из другого города. Прошу любить и жаловать.

Лера обернулась и посмотрела на Асю в упор. Уголок её губ дрогнул в усмешке.

— Соболева, — повторила она тихо, так, чтобы слышал только её ряд. — Будет забавно.

Дан, в отличие от Леры, не обернулся. Он сидел, глядя в окно, и барабанил пальцами по парте — ритмично, жёстко. Ася знала этот ритм. Она слышала его прошлой ночью.

Ты тоже меня слышал? — подумала она. — Ты знаешь, что я была там?

Но он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь стекло, куда-то далеко за школьный двор, туда, где за гаражами пряталась его настоящая жизнь.

Урок начался. Ася открыла тетрадь и записала число. Рука всё ещё дрожала, но теперь — не от страха. От странного, необъяснимого возбуждения.

Здесь было что-то. Что-то, чего не было в других школах. Этот парень, эта музыка, этот гараж за стеной — всё складывалось в уравнение, которого она пока не понимала.

Но она собиралась его решить.

Даже если для этого придётся пройти через ад.

Глава 3. Альфа

Дан.

Утро Дана начиналось с ритуала.

Нет, не с душа и не с завтрака. С того, что он стоял перед зеркалом в прихожей, ровно тридцать секунд, и собирал лицо.

Скулы — расслабить. Челюсть — не сжимать. Взгляд — не стеклянный, но и не слишком живой. Живой выдают глаза. А глаза у него были отцовские — тёмные, тяжёлые, с вечной искрой агрессии. Если давать этой искре волю, люди пугаются. Тренер говорит: «Взгляд победителя». Отец говорит: «Порода». Дан называл это иначе. Проклятие.

Он проверил лицо в последний раз. Нормально. Маска надета. Можно выходить.

Кухня встретила его запахом вчерашних сигарет и пустой чашкой отца. Тот уже уехал на работу — в свой автосервис, где он был царём и богом, а заодно главным тираном для подчинённых. Мать сидела за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Когда Дан вошёл, она вздрогнула.

— Даня. Я тебе яичницу сделала.

— Я не голодный.

— Надо поесть. Ты вчера поздно пришёл.

— Тренировка, — соврал он.

Мать кивнула. Она всегда кивала, когда он врал. Она знала. Знала, что он не на тренировке был, знала, что он прячется в гараже с Киром, знала, что муж срывает на сыне злость. Но говорить об этом вслух в их доме было не принято. Слова здесь имели вес кирпича: скажешь не то — и стена рухнет на голову.

Дан налил себе кофе, выпил стоя, глядя в окно на серый двор. Где-то там, за ржавыми гаражами, до сих пор вибрировал вчерашний ритм. Он всё ещё чувствовал его в ладонях — фантомная пульсация, как после хорошей репетиции.

И ещё он помнил тень за стеной.

— Ты сегодня когда вернёшься? — спросила мать.

— Не знаю. Как получится.

— Отец хотел поговорить с тобой. О матче.

Кофе стал горьким. Дан поставил кружку в раковину — осторожно, чтобы не грохнуть. В этом доме он всё делал осторожно. Ходил, говорил, дышал — так, чтобы не спровоцировать взрыв.

— Я поговорю. Позже.

— Он переживает за тебя. По-своему.

— Ага. По-своему.

Дан поцеловал мать в макушку — она пахла лекарствами и усталостью — и вышел в подъезд. Только там, в полутьме лестничной клетки, он позволил себе закрыть глаза и сделать глубокий вдох.

Ещё один день. Просто ещё один день.

Школа встретила его шумом. Дан вошёл в холл — и маска закрепилась сама собой.

— Данила! — окрик сбоку. Паша, нападающий из команды, хлопнул его по плечу с размаху. — Красавчик! Видел вчера запись? Твой проход на пятой минуте — огонь.

— Проиграли же, — заметил Дан.

— Да плевать. Судья купленный был. Все знают.

Дан не ответил. Он знал, что судья не был куплен. Он сам запорол момент. Завис на секунду, потерял мяч — и всё. Но команде нужен был враг, и судья подходил идеально. Так было проще. Всегда проще обвинить кого-то снаружи, чем признать, что ты облажался.

— Данила! — теперь окликнули с другой стороны. Девушка из параллельного класса, кажется, Вика. — Привет! Ты на фестиваль идёшь?

— Ещё не решил.

— Лера говорит, вы вместе выступаете?

Внутри ёкнуло. Лера. Фестиваль. Выступаем. Он ещё ничего не решал. Он вообще не хотел, чтобы школа лезла в его музыку. Но Лера каким-то образом всегда узнавала всё раньше него.

— Это не решено, — сухо сказал он.

— Ну, Лера сказала — ты будешь вести шоу. Это круто!

Дан сжал зубы. Лера. Опять Лера. Она распоряжалась его жизнью, как собственным гардеробом: это надеть, это сказать, здесь улыбнуться. И он позволял. Потому что так было удобно. Потому что Лера закрывала собой дыру в его образе. Королю нужна королева — иначе какой он король?

— Дань! — лёгкая рука легла на его предплечье. Она появилась из ниоткуда, как всегда: безупречная, пахнущая чем-то дорогим и цветочным, с улыбкой, отрепетированной перед зеркалом. Лера заглянула ему в глаза и мягко потянула на себя, оттесняя Вику. — Привет, милый.

— Привет.