Ольхон. Возвращение к себе

Вероника Клёнц

Ольхон. Возвращение к себе

Вход

Летом 2024 года я поехала на остров Ольхон.

Мой путь к Байкалу начинался в Южной Корее, где я живу уже много лет. Оттуда предстояло добраться до Владивостока, потом до Иркутска и дальше — на остров.

Тогда мне казалось, что я просто еду на ретрит.

Сейчас я думаю, что это была инициация.

Не в торжественном смысле этого слова. Никто не собирался посвящать меня в тайное знание, и я не ехала становиться другим человеком.

Скорее мне предстояло пройти границу между двумя способами жить.

Первый я знала очень хорошо.

Снаружи моя жизнь выглядела устойчивой. У меня были бизнес, дом, ребёнок, обязательства, привычный график. Я умела ставить цели, принимать решения, справляться с кризисами и добиваться результата.

Этот способ действительно работал.

Только почти всё в нём требовало усилия.

Нужно было собраться, удержать, просчитать, проконтролировать. Если становилось трудно — приложить ещё больше силы. Если что-то рушилось — быстрее восстановить. Если страшно — действовать.

Так я прожила большую часть взрослой жизни.

И долго не замечала цены.

В какой-то момент усилий становилось всё больше, а ощущения жизни — всё меньше. Я по-прежнему могла заставить внешнее двигаться, но внутри постепенно теряла контакт с собой.

То, что раньше давало мне силу, стало истощать.

И всё настойчивее возникали вопросы, на которые невозможно было ответить ещё одним планом действий.

Я живу свою жизнь — или всё ещё следую старому сценарию?

Что действительно зависит от меня — а что я годами пытаюсь удержать силой?

И где во всём этом я сама?

Ответов не было.

Было только ощущение, что прежний способ существования исчерпывает себя.

На Ольхон я ехала не за чудом и не за обещанием исцеления. Мне нужен был разрыв привычного хода жизни — место, где хотя бы на несколько дней можно перестать всё решать, контролировать и удерживать.

Я доверяла людям, которые организовали эту поездку, и впервые за долгое время позволила себе не знать заранее, что должно произойти.

Тогда я ещё не понимала, что на острове начну открывать другой способ двигаться по жизни — не только от цели к результату, но и изнутри наружу.

Не отказываясь от разума, воли и действия.

Просто переставая использовать их против себя.

Позже я назову это переходом: из жизни, построенной преимущественно снаружи, — к жизни, которая начинает собираться изнутри.

Не вместо внешнего мира.

Не вместо действий.

А в более точном контакте с собой и с тем, что происходит вокруг.

Эта книга — не инструкция и не попытка убедить кого-то в правильности моего опыта.

Я описываю его так, как он происходил со мной: через тело, чувства, сны, встречи, совпадения, страх, сопротивление и моменты неожиданной ясности. Некоторые события могут показаться символическими или иррациональными. Я не пытаюсь дать им универсальное объяснение и не предлагаю читателю видеть их так же, как увидела я.

Это дневник внутреннего пути.

Здесь не будет настоящих имён людей, которые проходили часть этого пути рядом со мной. Но я постараюсь не прятать то, что происходило внутри: уязвимое, неловкое, тёмное, иногда смешное и иногда настолько ясное, что от этой ясности становилось страшно.

Если эта книга попала к вам в тот момент, когда прежний способ жить всё ещё работает, но требует от вас всё больше сил, возможно, вы узнаете это место.

Когда внешне ещё ничего не закончилось.

Но внутри уже начинается другое движение.

Глава 1. Откуда начинается путь

Путь начинается не с билета. Иногда он начинается задолго до дороги — в тот момент, когда привычная жизнь ещё выглядит целой, но внутри уже появляется первая трещина.

В подростковом возрасте я зачитывалась мотивационной литературой и однажды решила, что поняла главный закон жизни: если достаточно сильно чего-то хотеть, поставить цель и действовать правильно, результата можно добиться.

И этот принцип действительно работал.

Я умела собираться, выстраивать планы, выдерживать нагрузку, начинать сначала. Многое из того, чего хотела, я получала именно так — через работу, упорство и способность не сдаваться. Долгое время мне даже не приходило в голову, что жить можно иначе.

Материнство тоже оказалось путём через преодоление.

Сначала был диагноз бесплодия. Несколько попыток ЭКО. Потеря беременности на раннем сроке. Потом — беременность, закончившаяся смертью ребёнка внутри меня на седьмом месяце.

Позже я забеременела двойней. Из двух детей со мной осталась только Дана. Её имя дословно означает «дана свыше».

Иногда мне казалось, что я вырвала её у мира. Не получила — отвоевала.

Я обожаю свою дочь и бесконечно благодарна за то, что она есть. Но вместе с радостью материнства оставался другой вопрос: почему даже самое дорогое в моей жизни потребовало от меня предельного напряжения?

Тогда я ещё не задавала себе этот вопрос всерьёз. Я умела замечать происходящее, прислушиваться к себе, иногда довольно точно чувствовать людей и обстоятельства. Но когда нужно было принимать решение, гораздо привычнее было опираться на волю: если врачи говорили «нет» — искать другой путь, если обстоятельства становились сложнее — прикладывать больше сил, если что-то не получалось — пробовать снова.

Так прошло много лет.

Примерно через год после рождения Даны, когда мне было около тридцати пяти, случился момент, который я до сих пор помню почти физически.

Я ехала с работы домой и смотрела в окно.

В тот период моя жизнь выглядела почти идеально. Бизнес был отлажен и приносил хороший доход. Семья, муж, ребёнок. Я была молода, здорова, хорошо выглядела. Казалось, основные мечты уже осуществились.

И вдруг я подумала:

«Кажется, у меня есть всё. Чего ещё желать?»

Ответ пришёл сразу.

Любви.

Одно короткое слово.

Я не могла тогда знать, насколько многое за ним последует.

Через год я развелась с мужем, с которым прожила пятнадцать лет. Почти одновременно потеряла компанию, которую мы строили с нуля.

Мир, который казался устойчивым и предсказуемым, начал рассыпаться.

Сначала это было похоже на падение. Я провалилась в депрессию, совершала резкие, плохо обдуманные поступки, принимала решения быстрее, чем успевала понять, зачем они мне.

Почти сразу создала новую компанию — по тем же правилам, по которым жила раньше. Других я просто не знала. Вошла в абьюзивные отношения. Вкладывалась в проекты, большинство из которых принесли убытки. Делала хаотичные шаги, как человек, который одновременно пытается бежать, спасать всех вокруг и не упасть самому.

И всё же среди этого хаоса временами возникало странное чувство свободы. Словно вместе с привычной жизнью разрушалось и что-то давно отжившее, что я продолжала носить с собой только потому, что не знала, кем буду без него.

Но очень скоро проявился знакомый сценарий: всё решить, всё вытащить, справиться ещё и с этим — и тогда наконец станет спокойно.

Не стало.

В 2021 году в компании обнаружилась утечка средств. Мне пришлось менять команду, пересматривать процессы и признавать собственные ошибки как руководителя.

До этого ответственность для меня часто означала одно: если что-то идёт не так, нужно работать ещё больше и контролировать ещё внимательнее. Теперь пришлось не спасать ситуацию очередным рывком, а смотреть на неё такой, какая она есть.

Признавать, где я не заметила очевидного, где доверилась не тем людям, где сама создала систему, в которой невозможно было видеть всё.

Одновременно менялся рынок. Бизнес начал проседать. Я снова погрузилась в операционную работу и постепенно выгорела.

Но самое трудное происходило не снаружи.

Я всё хуже понимала, ради чего продолжаю столько выдерживать.

Мне по-прежнему удавалось функционировать: работать, воспитывать ребёнка, решать бытовые и финансовые вопросы, принимать решения. Со стороны моя жизнь всё ещё могла выглядеть вполне собранной.

А внутри становилось пусто.

Я могла без труда объяснить, чем занимаюсь, и назвать свои роли: мать, руководитель, женщина, дочь, человек, который должен справиться.

Но если мысленно убрать всё это, я уже не знала, что останется.

К сорока трём годам я устала не столько от количества проблем, сколько от собственного способа их проживать. Я стала замечать, что даже там, где никто не требует от меня борьбы, я всё равно к ней готовлюсь. Хорошее встречаю собранной, а покой воспринимаю как короткую паузу перед следующей задачей.

И, наверное, именно тогда внутри впервые стало по-настоящему тесно.

Не потому, что моя жизнь была плохой.

Она просто перестала помещать меня целиком.

К тому времени я уже много лет жила в Южной Корее. Здесь был мой дом, росла моя дочь, здесь я строила бизнес и прожила большую часть своей взрослой жизни.

И вдруг идея поездки на далёкий остров посреди Байкала отозвалась во мне неожиданно сильно.

Не как бегство и даже не как поиск готового ответа. Скорее как возможность на время выйти из привычного контура жизни и остаться без всего, чем я обычно себя определяла.

Впервые за долгое время я выбирала поездку не потому, что кому-то была нужна, не ради работы, ребёнка или решения очередной проблемы.

Я ехала сама — для себя.

К тому моменту я была почти опустошена, но не до конца. Под усталостью, потерями и разочарованием оставалось что-то живое — тихое, упрямое ощущение, что моя история ещё не закончилась.

Мне нужно было не стать сильнее и не придумать очередной план, а хотя бы ненадолго перестать держать всё в руках.

Остановиться достаточно надолго, чтобы услышать себя.

Так появился Ольхон.

А потом пришло время отправляться в дорогу.

Глава 2. Дорога на остров

В дороге я всегда много наблюдала.

За людьми, интонациями, собственными ощущениями, за тем, как иногда почти незаметно меняется атмосфера вокруг. Я не искала специально знаков и не пыталась придать значение каждому совпадению. Просто замечала то, что цепляло внимание, и ехала дальше.

Из Кореи я отправилась вместе с Даной. Мы пересекали границу на пароме, а во Владивостоке я должна была оставить её у родителей и одна продолжить путь до Иркутска, а оттуда — на Ольхон.

На пароме мы познакомились с группой верующих — кажется, пресвитерианами, хотя в Корее столько общин, что я давно перестала пытаться точно их различать.

Дети быстро нашли друг друга и устроили собственный мир из беготни и смеха. Взрослые говорили о Боге, вере, каких-то новых течениях. Я больше слушала.

В некоторых из них чувствовалась удивительная ясность — не показная, не агрессивная, без желания кого-то обратить. Просто спокойная, собранная вера.

Рядом с ними мне было хорошо.

Дышалось легче.

Тогда я ничего не пыталась объяснить. Просто отметила это ощущение.

Настроение в тот день было почти отпускным: дорога, вода, дети, разговоры, открытый горизонт. Никакой мистики — обычная жизнь.

Во Владивосток мы приплыли примерно через сутки, ближе к вечеру. Меня встретили родители. Мы доехали до дома, в котором я выросла, поужинали, обменялись новостями. Утром я уже должна была лететь в Иркутск.

Дану я оставляла с ними.

Перед отъездом обняла её и почему-то задержалась в этом объятии чуть дольше обычного. Потом взяла чемодан и поехала в аэропорт.

Рейс задержали.

Сначала на час. Потом на два. Потом ещё.

Люди вокруг нервничали: кто-то громко обсуждал происходящее, кто-то требовал объяснений, кто-то постоянно смотрел на табло.

Я тоже устала ждать — хотелось уже вылететь и добраться до места. Но паники или сильного раздражения почему-то не было.

Скорее появилось странное ощущение замедления.

Будто привычная скорость вдруг исчезла и от меня больше ничего не требовалось. Табло, объявления, обрывки чужих разговоров — всё происходило совершенно буднично, но дорога уже шла не так, как была запланирована.

И ничего с этим нельзя было сделать.

В Иркутск я прилетела слишком поздно и на групповой трансфер не успела.

Нужно было искать другой способ добраться до острова.

Я просто отметила: маршрут изменился.

И стала искать машину.

Так в моей дороге появилась она.

Женщина-таксист — резкая и весёлая одновременно. Она могла рассмешить одной фразой, а через минуту полоснуть другой так, что становилось неловко или чуть больно. В ней было много жизни без прикрас: мат, смех, усталость, прямота.

Машина была старая, шумная и такая же упрямая, как её хозяйка.

Мы ехали в сторону Ольхона и разговаривали об острове, о людях, о том, как здесь живут.

Оказалось, она недавно купила на острове маленькую избушку. Жила там одна и всё делала сама: чинила, достраивала, подбивала, подкручивала.

— Мужиков туда не подпускаю, — сказала она таким тоном, будто речь шла о диких зверях. — Сами всё ломают, а потом обижаются.

В Иркутске у неё оставалась квартира — на случай, если ночь заставала её в городе. Тогда она, по её собственному выражению, «иногда оставалась там как человек». А потом снова возвращалась на остров — к своей избушке, доскам, гвоздям и свободе.

Я слушала её и думала: ну чем не современная Баба Яга.

Только вместо ступы — такси, вместо волшебства — шуруповёрт, а вместо сказочного леса — остров, где она собственными руками собирает себе дом.

Чем дольше мы ехали, тем сильнее во мне закреплялся этот образ.

Не страшная старуха из детской сказки. Скорее что-то древнее, земное, женское. Грубоватое, свободное, совершенно не заинтересованное в том, чтобы нравиться.

Но и здесь я не пыталась понять, зачем именно эта женщина появилась на моём пути.

Просто наблюдала.

К паромной переправе мы приехали уже почти как старые знакомые.

Бабу Ягу там знали. Она быстро с кем-то договорилась, и её машину пропустили без очереди — как машину жительницы Ольхона. А вместе с ней, конечно, и меня.

После задержанного самолёта, пропущенного трансфера и изменившегося маршрута дорога вдруг открылась.

Мы въехали на паром.

Я поднялась на палубу.

Вода была спокойной, ветер почти не чувствовался. Материк медленно оставался позади, впереди приближался остров.

Я смотрела на холмы, редкие деревья, линию горизонта и радовалась, что наконец добралась.

Состояние было самым обычным дорожным: немного усталости, немного возбуждения, немного любопытства. Баба Яга осталась в машине. Мне нравилось ощущение, что мы все на этом куске железа посреди воды движемся в одну точку, хотя у каждого своя причина и своя история.

Только позже, уже на Ольхоне, события этой дороги сложились для меня в единый рисунок.

Сначала — люди веры и то почти физическое ощущение света рядом с ними.

Потом — остановка. Задержанный рейс, пропущенный трансфер, момент, когда привычный план перестал работать и от меня уже не зависело, как быстро я окажусь дальше.

А следом — Баба Яга. Тёмная, плотная, земная сила. Не зло и не противоположность свету — просто другая сторона той же дороги.

И между ними всё это время была я.

Я не боролась ни с одним из этих состояний и не пыталась понять, что они означают. Просто наблюдала и шла дальше.

Позже мне стало казаться, что именно это и было первой проверкой.

Когда привычный маршрут разрушился, я не стала пробивать себе дорогу силой. Осталась в происходящем — и путь открылся сам.

Будто ещё до того, как я ступила на остров, дорога уже начала что-то показывать и что-то во мне менять.

А тогда я просто стояла на палубе и смотрела, как приближается Ольхон.

Впереди был остров.

И я ещё оставалась наблюдателем.

Глава 3. Вход в тишину

Паром пришвартовался мягко, почти незаметно: только глухой металлический звук и лёгкая дрожь прошли по палубе. Рампа опустилась, машины потянулись вперёд, и всё вокруг сразу стало деловым: кто-то сигналил, кто-то торопился, кто-то искал глазами своих.

Я вернулась к машине. Баба Яга уже сидела за рулём, будто вообще не выходила из состояния «везти».

Мы съехали с парома, и остров принял нас без вступления: пыльной дорогой, редкими деревьями, сухими холмами и каким-то другим качеством пространства. Не лучше и не хуже материка — просто иначе. Больше паузы между звуками. Больше пустоты вокруг.

Машина подпрыгивала на неровностях, гремела, но упрямо шла вперёд. Водительница рассказывала про местных, сезон, жизнь на острове — всё с той же прямотой, без украшений.

Я смотрела в окно и ловила странное чувство: будто уже приехала, хотя до гостиницы было ещё далеко. Словно само прибытие случилось раньше, чем мы достигли пункта назначения.

Когда показались первые дома и вывески, меня накрыла усталость и одновременно облегчение — как будто долгий вдох наконец закончился.

И где-то очень тихо мелькнуло: здесь будет не только отдых.

До гостевого дома мы добрались, когда уже стемнело.

Я попрощалась с Бабой Ягой, поблагодарила её, взяла чемодан и пошла к воротам.

Место оказалось простым и тёплым: деревянные постройки, запах травы и дыма, несколько домиков и круглых современных жилищ — что-то между юртой и глэмпингом.

Меня поселили в основном корпусе. Деревянные стены, простая кровать, небольшой стол, окно с видом на соседний двор. Ничего особенного, но привычный шум мира будто остался где-то дальше.

За ужином мы впервые собрались вместе. Небольшая столовая, общие столы. Кто-то сразу начал знакомиться, кто-то держался в стороне. Я была где-то посередине: улыбалась, отвечала, задавала несколько вопросов, но после дороги всё ещё оставалась немного в своём коконе.

Ночью я спала плохо. Не от тревоги — скорее от избытка впечатлений. Новая кровать, новые люди, незнакомые звуки.

Я уже была не дома, но ещё не понимала, куда именно приехала.

На рассвете мы встали рано.

Организаторы сказали, что первый день начнётся у священной скалы и столбов сэргэ — со знакомства и настройки с местом.

Я вышла из гостевого дома и на секунду остановилась.

Утро было прохладным и удивительно прозрачным. Всё вокруг словно проступало резче обычного — не только предметы, но расстояния между ними.

Мы пошли группой, около двадцати пяти человек. Большинство я видела впервые: женщины разного возраста, одна семья с ребёнком и один мужчина. Кто-то шёл бодро, кто-то сонно кутался в куртку, кто-то уже фотографировал всё подряд.

Дорога вывела нас к мысу.

Перед нами открылась картина, которую до этого я видела только на фотографиях: скала Шаманка, гладкая вода Байкала и тринадцать столбов сэргэ, стоящих в линию, как стражи.

Ветра почти не было.

Горизонт растворился настолько, что вода и небо сливались, а лодка вдалеке казалась парящей в воздухе.

Мастер — я буду называть её так, без имён — попросила нас встать полукругом у столбов. Она сказала несколько простых фраз: мы приехали сюда не только как туристы, у каждого есть свой запрос к жизни, а к самому месту важно отнестись с уважением.

Мы закрыли глаза.

Первая медитация была совсем простой: почувствовать землю под ногами, собственное дыхание, людей рядом.

Я ощущала прохладу на лице, тяжесть тела, лёгкое головокружение после дороги и недосыпа. И вместе с этим — странную радость.

Я действительно здесь.

Не на фотографии и не в чьём-то рассказе.

Байкал. Ольхон. Люди рядом. Моё тело на этой земле.

За столбы мы не заходили. Мастер сказала, что дальше начинается особая территория и сегодня нам лучше остаться по эту сторону — как гостям, которые только знакомятся с местом.

После медитации мы обошли мыс и спустились ближе к воде. Тропа шла по склону, и за каждым поворотом менялась картинка: скала, камни, редкие деревья, тонкая линия берега.

Ниже мы расстелили на траве коврики.

Вторая медитация была на сонастройку с группой и местом.

Никакого сложного ритуала. Люди, Байкал и свежее утро.

Я снова наблюдала за ощущениями. То по телу проходила лёгкая дрожь, то в груди становилось тепло, то внимание вдруг цеплялось за чьё-то дыхание рядом.

Вода почти не шумела.

И всё же присутствие озера ощущалось очень сильно. Мне казалось, будто рядом находится что-то огромное и живое, чему совершенно не нужно заявлять о себе.

В какой-то момент внутри наступила пауза.

Будто кто-то убавил громкость мыслей.

Замедлилось всё: дыхание, движения, взгляд.

Я смотрела на лодку, зависшую где-то между водой и небом, и думала: если бы увидела это в кино, решила бы, что это спецэффект.

О силе этих мест мне рассказывали и раньше. Говорили, что на Ольхоне иногда достаточно перейти из одной точки в другую, чтобы внутри неожиданно изменилось состояние.

Я не знала, работает ли это именно так.

Но уже в то утро заметила: разные места мысa действительно отзывались во мне по-разному.

Где-то хотелось остановиться.

Где-то — отойти.

Где-то — просто сесть и смотреть на воду.

Я ничего этому не приписывала. Не пыталась решить, энергетика это, особенности ландшафта или моя собственная реакция.

Мне было достаточно замечать:

здесь спокойно.

здесь неуютно.

а здесь хочется глубоко вдохнуть.

Это был тот же способ наблюдать, с которым я приехала на остров. Только теперь внимание всё чаще разворачивалось не наружу, а внутрь.

После медитации мы ещё немного побыли у воды. Кто-то фотографировал, кто-то бросал камушки, кто-то молчал.

Потом группа стала собираться обратно.

Я шла по тропе и чувствовала, что ничего особенного вроде бы не произошло. Те же люди, утро, Байкал, камни под ногами.

Но внутри стало тише.

Совсем немного.

Ровно настолько, чтобы это заметить.

Впереди был завтрак и первый день работы.

Глава 4. Порог безопасности

После ранней прогулки к воде мы собрались на завтрак в столовой на первом этаже гостевого дома. Один большой общий стол, самовар, пёстрая скатерть, в вазах — полевые цветы. Люди были немного притихшие после утренней медитации. Шутки звучали вполголоса, молчание держалось крепко, и взгляд иногда задерживался на кружке так, будто в ней можно найти ответ.

Самовар тихо посвистывал, словно тоже участвовал в разговоре — своим единственным вкладом: «вода горячая, всё остальное подождёт». Я наливала чай, ловила запах трав и думала, что это удивительно простая форма поддержки.

Ещё до поездки я слышала о расстановках — как о методе, который вроде бы относится к психологии, но звучит почти мистически. Сначала это настораживало, потом начало притягивать. Я не могла толком объяснить почему, но внутри было ощущение: здесь я могу увидеть что-то, чего пока не вижу сама.

После завтрака мы поднялись в зал. Комната была простой: деревянный пол, окна без занавесок, у стены — стул мастера и рядом пустой стул для человека, с чьим запросом будут работать. Остальные устраивались на полу: кто по-турецки, кто на коленях, кто поджав ноги.

Через какое-то время зал стал напоминать очень приличную, но всё же человеческую версию коллективного терпения. У кого-то затекала спина, кто-то незаметно вытягивал ногу, кто-то подкладывал под себя кофту и поглядывал на коврик так, будто тот мог внезапно превратиться в кресло.

Я, прожив много лет в Корее, давно привыкла сидеть на полу, поэтому коврик казался мне даже удобнее стула: можно было сдвинуться, вытянуть ноги, поменять положение, не создавая лишнего шума. Каждый постепенно устроил своё маленькое «гнездо».

Мастер коротко объяснила принцип работы. Человек формулировал вопрос и выбирал среди присутствующих тех, кто на время становился заместителем — его самого, другого человека или чего-то важного в его истории: денег, страха, успеха, безопасности. Они выходили в центр и занимали места, а дальше мастер наблюдала, куда кого тянет, кому хочется приблизиться или отойти, где появляется напряжение, стыд, злость, тяжесть.

Иногда она задавала короткий вопрос или предлагала изменить положение. И начинались реакции, которых я не ожидала. Кто-то вдруг мёрз, хотя в комнате было тепло. Кого-то тянуло отвернуться. У кого-то голос застревал на простой фразе. Люди зевали, потягивались, расправляли плечи, кого-то бросало то в жар, то в холод.