Мои 1000 лет рабства у демонов

Она открыла дверь.

Комната была огромной. Высокие окна, за которыми висела багровая темнота. Кровать с тёмным балдахином. Камин. Стол у стены. Книжный шкаф. Купальня за полуоткрытой дверью. Всё выглядело слишком роскошно для камеры и слишком чуждо для дома.

– Что это? – спросила я.

– Твои покои.

– Вы издеваетесь?

– Отчасти, – сказала Веридис. – Но не сейчас. У роскоши та же функция, что и у цепи. Она заставляет забыть, что дверь всё равно заперта.

С этими словами она щёлкнула пальцами. На пороге появилась служанка с серой кожей и пустыми глазами. Её губы были сжаты в неестественно прямую линию.

– Иллира будет приносить еду, одежду и всё необходимое, – сказала Веридис. – Не пытайся использовать её против нас. Язык ей вырвали задолго до тебя.

Иллира не вздрогнула. Не отвела глаз. Только чуть склонила голову.

– Зачем вы это сделали? – вырвалось у меня.

– Я – нет. Но не обольщайся, человеческая девочка: здесь молчание часто выживает дольше речи.

Она развернулась, но у самой двери остановилась.

– Сегодня твоя первая ночь по Контракту.

У меня по позвоночнику словно прошёл ледяной нож.

– С кем?

– Не с тем, кого ты боишься.

– А кого я должна бояться?

Веридис улыбнулась уголком губ.

– Скоро научишься различать оттенки ужаса.

Дверь закрылась.

Я осталась одна – если не считать Иллиры, которая бесшумно двинулась к шкафу и начала выкладывать на кровать чёрную рубашку, полотенца и тонкую белую сорочку.

– Нет, – сказала я. – Даже не думай.

Она повернулась ко мне. В её пустых глазах не было ни злобы, ни жалости – только усталое знание того, что некоторые вещи происходят независимо от желания.

Я сделала шаг назад.

– Не трогай меня. Я сама.

Иллира кивнула и указала на купальню.

Я вошла внутрь, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. На несколько секунд мне удалось удержать дыхание ровным. Потом колени подломились.

В купальне всё было из чёрного камня с золотыми прожилками. В огромной ванне клубился пар. На полках стояли сосуды с маслами, мылом, какими-то солями. На полу лежали мягкие тёмные ковры.

Я смотрела на это великолепие и понимала, что плачу не от страха, а от бессильной злости.

На Земле роскошь означала праздник, успех, чью-то завистливую мечту. Здесь она была частью подчинения. Мне давали тёплую воду, чистое бельё, мягкую постель не потому, что уважали, а потому, что неповреждённый товар стоит дороже сломанного.

Я села прямо на пол.

Перед глазами вспыхнуло мамино лицо под дождём. Я не знала, сколько времени на самом деле отделяло меня от увиденного: на Земле могла пройти минута, а показанный зеркалом миг мог ещё не наступить. Но мама уже искала меня — или неизбежно начнёт искать. От этой мысли стало только хуже.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Паника накатывала волнами. Каждая казалась последней, смертельной, но после неё приходила новая. Я сидела так долго, что пар над водой поредел, а сама вода остыла до просто горячей.

Потом я разделась и опустилась в воду.

Жар обжёг кожу. Не просто неприятно – почти болезненно. Но вместе с этим я впервые почувствовала своё тело по-настоящему. Оно было целым. Живым. Мой пульс бился в горле и запястьях.

«Они купили тело», – подумала я.

Мысль пришла неожиданно ясно.

«Но душу – нет».

И именно на этой мысли я заставила себя дышать ровно.

Когда я вышла из купальни, Иллира уже исчезла. На кровати лежала тонкая белая сорочка. Я посмотрела на неё, потом на своё серое худи, грязное после двора и портала.

Выбор был смешон и всё-таки важен.

Я надела худи.

Пусть хоть что-то на мне будет моим.

Тень возник беззвучно.

Окно не открывалось. Дверь не скрипела. Но когда я подняла голову от кровати, он уже стоял у стены, как будто всё это время был частью темноты и просто наконец отделился от неё.

Высокий. В длинном плаще. Капюшон низко натянут. Лица не видно.

Я встала.

– Не подходи.

– Мне придётся.

Голос его звучал тихо, но странно объёмно, словно исходил не только из тела, но и из самого воздуха.

– Если это должно быть… – Я сглотнула. – Если это та самая ночь, я не буду кричать.

Он замер.

– Я не за этим пришёл.

– А за чем?

– Узнать, выдержит ли твой сосуд остальных.

В другой ситуации я бы, наверное, рассмеялась от абсурдности формулировки. Но сейчас каждое слово скребло по нервам.

– И как ты собираешься это делать?

– Прикосновением.

– Только прикосновением?

– Только им.

Я не верила. Разум, перенасыщенный ужасом, не мог поверить в ограничение, которое не обещало немедленной боли. Но в его голосе не было ни насмешки, ни голода. Только усталость. Старая, тяжёлая усталость.

– Хорошо, – сказала я. – Но если ты солжёшь…

– Тогда ты узнаешь это слишком поздно.

Честность ответа почему-то успокоила больше любого обещания.

Он подошёл ближе и снял капюшон.

У него действительно не было лица.

Не маска. Не шрам. Не тень. Просто гладкая серая поверхность с едва намеченными впадинами там, где должны быть глаза, нос и губы. Смотреть на неё было невыносимо, но отвести взгляд – невозможно.

– Ты… – Я осеклась.

– Знаю.

– Больно?

Он чуть наклонил голову. Если бы у него были брови, я бы решила, что он удивлён.

– Это первый вопрос, который ты задала бы мне, будь у тебя меньше страха.

– Я спросила его сейчас.

– Да. Больно.

Он протянул руку.

Пальцы были длинные, холодные, почти прозрачные.

– Сядь, Алиса.

Я села на край кровати. Он коснулся моего запястья – и мир исчез.

Никакого света. Никаких звёзд. Только резкий провал внутрь себя.

Я увидела мамину кухню. Потёртый стол. Пар над кастрюлей. Старый магнит на холодильнике. Услышала смех подруги. Почувствовала летний асфальт под коленями, когда мне было девять и я училась кататься на роликах. Вспомнила запах папиной куртки. Его уже много лет не было рядом, но память всё равно хранила этот запах.

Образы сменяли друг друга быстро, болезненно. Хорошее перемешивалось с плохим. Детский страх темноты. Первая школьная влюблённость. Ссора с мамой. Её слёзы на кухне, когда она думала, что я не вижу.

– Хватит, – выдохнула я.

– Это не я, – сказал Тень. – Это ты.

– Убери это.

– Если уберу, другие сожгут тебя быстрее. Ты держишься памятью. Я должен понять, на чём стоит твоя воля.

Я попыталась вырвать руку.

Не смогла.

Сцены потемнели. Двор, багровая щель, голос: «Не та душа». И поверх всего – ледяное знание: если я отпущу память о себе, здесь меня соберут заново по чужому чертежу.

– Достаточно, – повторила я уже твёрже.

Тень убрал руку.

Комната вернулась. Камин. Кровать. Багровая темнота за окном.

Я тяжело дышала, будто пробежала километры.

– Что ты понял? – спросила я.

– Что ты держишься не на гордости.

– А на чём?

– На привязанности. На любви. На стыде из-за того, что ты не успела сказать близким нужных слов. Такие ломаются не от боли, а от пустоты.

Мне не понравилось, как точно он это произнёс.

– Передай своим, что я не дам им ничего.

– Уже дала, – сказал он. – Структуру.

– Ты работаешь на них.

– Я принадлежу тому же Дому, что и ты.

Это прозвучало не как признание близости, а как констатация общей несвободы. Я не успела обдумать, что это значит, потому что он уже поднялся.

– Первая ночь окончена.

– И всё?

– Для меня – да.

– А для остальных?

Он натянул капюшон.

– У каждого из нас свой способ брать. Я пришёл узнать, что может удержать тебя от распада. Это поможет тебе выжить.

– Почему ты вообще хочешь, чтобы я выжила?

На секунду он замолчал.

– Потому что тысяча лет – слишком долгий срок, чтобы смотреть, как кто-то гаснет в первые месяцы.

И он исчез.

Не растворился эффектно, не рассыпался дымом. Просто оказался уже не здесь, будто пространство решило, что хватит и этой встречи.

Я снова села на кровать и долго смотрела в одну точку.

«На любви. На стыде. На привязанности».

Он сказал это так, будто прочитал меня до швов.

Но в одном он ошибался.

Да, я держалась на памяти о маме.

Да, меня пугала пустота.

Но теперь поверх этого во мне появилось ещё кое-что.

Упрямство.

Чистое, злое, человеческое.

Если конец срока действительно существует, я доживу до него.

Даже если каждый день здесь будет стоить мне куска кожи.

Глава 4. Первые ночи

Следующим утром меня разбудил не крик и не цепи, а запах корицы.

Это утро оказалось первым, когда ад позволил себе роскошь не обрушивать на меня немедленный ужас. И именно это било сильнее. Если бы меня разбудил лязг цепей, если бы у кровати ждали дыба или ритуальный нож, сознанию было бы проще. Мир бы подтвердил: да, тебя похитили, дальше будет только насилие, никаких сложностей. Но вместо этого – корица, тёплый хлеб, неподвижное пламя свечи, мягкое одеяло и багровая тьма за стеклом, похожая на августовское небо, затянутое грозой. Ад начинал не с пытки, а с соблазна привыкнуть.

Это было настолько нелепо, что я несколько секунд просто лежала, не открывая глаз. На Земле так пахли булочки из маленькой пекарни возле остановки. Мы с мамой иногда заходили туда по субботам. Здесь, во дворце демонов, корица не вписывалась ни во что.

Я села.

На столе у окна стоял серебряный поднос. Хлеб, масло, миска с чем-то вроде каши, кувшин воды и две маленькие тёплые булочки. Рядом – Иллира, неподвижная, как тень.

– Ты это испекла? – спросила я.

Она кивнула.

– Зачем?

Она слегка пожала плечами и указала на поднос: ешь.

Желудок свело. Я не помнила, когда в последний раз ела. Кажется, ещё у подруги, перед тем как идти домой. В другой жизни. В другом теле.

Я взяла булочку и откусила слишком быстро, обожглась и рассмеялась сквозь неожиданно выступившие слёзы.

Иллира смотрела спокойно. Без жалости.

Может быть, именно это и удержало меня от истерики.

Позже, уже после завтрака, я подошла к окну и впервые стала так долго разглядывать внешний двор, словно от этого зависело, останусь ли я собой. Под окнами моего крыла лежала площадка из чёрного камня, исчерченного тонкими серебряными жилами. В центре бил фонтан: из его чаши поднималась не вода, а тёмная жидкость, слишком тяжёлая, чтобы быть водой, и слишком живая, чтобы казаться просто магией. По дальнему краю двора тянулись аркады, за ними виднелись мосты и башни, а ещё дальше, сквозь просвет между шпилями, – столица, уходившая слоями вниз и в стороны. На Земле города стараются подчинить рельеф себе. Здесь сам рельеф был частью власти: всё располагалось так, чтобы кто-то всегда находился над кем-то, и эта иерархия читалась даже в архитектуре.

С высоты западного крыла мне были видны люди и существа, которым не полагалось знать, что за ними наблюдают. Слуги несли подносы. Писцы, закутавшись в плащи, спешили через мокрый двор. Две демоницы в тонких масках спорили у лестницы, и по тому, как резко одна из них дёрнула плечом, я поняла: ревность живёт в аду не хуже, чем у нас. Стража сменялась без суеты, с отточенной точностью, смысл которой я только начинала понимать. Никто не делал лишних движений. Даже случайность здесь казалась разрешённой дозой хаоса внутри чётко очерченной системы.

Иллира всё это время оставалась рядом. Я видела её руки – сухие, узкие, в белёсых шрамах. Видела линию шеи, на которой едва заметно пульсировала вена. Видела опущенные ресницы над пустыми глазами. И впервые подумала не только о себе. Ад держался не на шестерых красивых демонах, а на тысячах таких, как она: отученных смотреть прямо, озвучивать собственные желания и верить, что молчание когда-нибудь кончится. Эта мысль засела во мне занозой. Пока я была сосредоточена только на своём ужасе, Империя казалась личной бедой. Но стоило увидеть служанку с вырванным языком и ровной, слишком отработанной походкой, как эта беда вдруг выросла до масштаба целой системы.

Позже, через многие годы, я не раз вернусь к этому утру как к началу самого опасного процесса. Не любви. Не сопротивления. Узнавания. Мир, который сначала хотел казаться просто чудовищем, постепенно оказывался сложнее: с хлебом по утрам, с садами под куполами, с упрямой бытовой жизнью, с прислугой, храмами, музыкой, запахами и погодой. И именно потому бороться с ним окажется так трудно. Ломать абстрактное зло почти приятно. Бороться с живой цивилизацией, в которой кто-то варит кашу и следит, чтобы булочки не подгорели, – совсем другое дело.

День прошёл в молчаливом знакомстве с дворцовым крылом, которое мне теперь разрешалось покидать только с сопровождением. Две тени-стражи шли на полшага позади, пока я бродила по галереям. Я увидела сады под стеклянными куполами, двухэтажную библиотеку, маленький внутренний двор с чёрным фонтаном и длинную столовую, где еда уже была разложена по столам, будто хозяева просто задерживались.

Нигде не было решёток.

Нигде – явной тюрьмы.

И от этого ощущение несвободы делалось только плотнее. У клетки без прутьев самый надёжный замок – осознание, что все выходы всё равно не для тебя.

К вечеру меня вызвал Кайрос.

Его покои находились в восточном крыле, и это место словно принадлежало другому дворцу. Здесь было больше дерева, больше света от ламп, больше книг и карт. На стенах висели изображения городов, которые я узнала не сразу: Токио, Париж, Санкт-Петербург. Земля.

Он ждал меня у длинного стола, заваленного бумагами, кристаллами и старинными песочными часами разных размеров.

– Садись, – сказал он.

– Я предпочла бы стоять.

– Как хочешь.

Он не настаивал. Это настораживало сильнее приказа.

– Зачем я тебе?

– Не мне. Дому.

– Не притворяйся, будто между вами нет разницы.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Уже ищешь трещины в конструкции. Это разумно.

– Я ищу выход.

– Выход есть. Через тысячу лет.

– Не смешно.

– Я не шучу.

Кайрос подошёл к карте, закреплённой на стене. Она изображала мир, которого я не знала: шесть тёмных провинций вокруг огромного пустого центра, горные цепи, подписи на странном языке, который я почему-то понимала.

– Тёмная Империя держится на Древнем Контракте. Он регулирует не только рабство. Он регулирует само равновесие между нашими Домами и Советом Старших. Случайные души из других миров – редкость. Нулевые источники – почти легенда.

– И что это значит по-человечески?

– Что твоя энергия не окрашена нашей магией. Ею нельзя питаться бесконечно. Её можно только распределить или сломать.

– А если не сломать?

Он посмотрел прямо на меня.

– Тогда Контракт изменится.

– В мою пользу.

– Формально – да.

– А неформально вы сделаете всё, чтобы этого не случилось.

– Некоторые – да.

– А ты?

– Я ещё не решил.

Ответ был настолько честным, что мне понадобилась секунда, чтобы его переварить.

– Зачем тогда рассказываешь?

– Потому что не люблю управлять теми, кто не понимает правил игры.

– Я не хочу играть.

– Это роскошь, которую ты уже потеряла.

Он подошёл ближе и положил на стол передо мной тонкий металлический браслет. Чёрный, без застёжки, с едва заметной руной внутри.

– Надень.

– Зачем?

– Переводчик. Защитный якорь. И одновременно средство контроля, если от честной формулировки тебе станет легче.

Я не двинулась.

– Если я откажусь?

– Тогда не сможешь читать документы, книги и половину наших заклинаний. И дворец будет реагировать на тебя как на нераспознанный объект. Это опасно.

– Для меня или для вас?

– Для всех.

Я взяла браслет. Металл был тёплым. Стоило надеть его, как руна на внутренней стороне вспыхнула и погасла. Браслет сомкнулся на запястье, точно подогнавшись по размеру.

– Теперь ты сможешь понимать больше, – сказал Кайрос. – И дворец будет понимать, где ты.

– Замечательно. Красивый поводок.

– Предпочитаешь кандалы?

– Предпочитаю свободу.

– Я тоже, – неожиданно спокойно сказал он.

На это мне было нечего ответить.

В тот же вечер я впервые увидела Люциана по-настоящему.

Он появился на балконе моих покоев, когда за окном уже сгущалась багровая ночь, если это вообще можно было назвать ночью. Я услышала хлопок крыльев, повернулась – и увидела его сидящим на каменных перилах, будто так и надо.

– Ты хоть иногда пользуешься дверями? – спросила я.

– Когда хочу показаться вежливым.

Он спрыгнул внутрь легко, как большая кошка. На нём были только тёмные штаны и распахнутая рубашка. Под светом камина шрамы на его коже выглядели старыми, белыми, почти красивыми – если бы шрамы вообще могли быть красивыми.

– Что тебе нужно?

– Посмотреть, что за чудо досталось нам благодаря Кайросу.

– Меня купили не ему одному.

– Я первым назвал цену, – напомнил он. – Значит, право первым оценить тебя принадлежит мне.

– Посмотрел? Уходи.

Люциан рассмеялся.

– Как же ты быстро научилась огрызаться. Обычно на этом этапе люди плачут.

– Обычно? Ты часто таскаешь сюда людей?

– Не людей. Источники.

Он обошёл меня кругом, не касаясь. И именно в этой намеренной дистанции было что-то более интимное, чем в прямом прикосновении. Он будто давал мне почувствовать расстояние между нами – короткое, условное, полностью зависящее от его решения.

– Инкубы, – сказала я, вспоминая шёпот в зале аукциона, – питаются желанием.

– Не только желанием. Страхом, тоской, голодом по близости. Но желание вкуснее всего.

– Тогда тебе здесь нечего есть.

– Ошибаешься, Алиса. У страха очень насыщенный привкус.

Он остановился напротив.

– Твой законный ритуал со мной – через год. Но пока мы можем просто поговорить.

– С чего бы?

– Потому что нет ничего соблазнительнее для инкуба, чем человек, который уверен, будто неподвластен соблазну.

Я сложила руки на груди.

– А нет ничего отвратительнее, чем демон, который считает людей игрушками.

Улыбка медленно исчезла с его губ. В чёрных глазах мелькнул сосредоточенный интерес, уже не похожий на хищный.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, год будет любопытным.

– Для тебя, может быть.

– Для нас обоих.

Он ушёл так же, как пришёл, – через балкон. Только запах серы и тёплого дыма ещё долго держался в комнате.

На следующей неделе в мою жизнь вошёл Малхус.

Не ночью. Днём.

Я пыталась пройти по галерее одна, надеясь, что тени-стражи отстанут хотя бы на пару шагов. Не отстали. Зато в одной из арок меня уже ждал Малхус.

Он сидел на низкой каменной скамье, вращая в пальцах короткий нож. Светлые волосы, алые глаза, широкие плечи. Вблизи он казался моложе Люциана, хотя я знала, что для таких существ слово «моложе» ничего не значит.

– Садись, – сказал он.

– У вас это любимое слово? – спросила я, но всё-таки села на другой край скамьи. Стражи остались стоять поодаль.

– Я люблю простые команды.

– А я – нет.

– Уже заметил.

Он поиграл ножом ещё секунду, потом убрал его.

– Боишься боли?

– А ты на что ставишь?

– На правду.

Я не ответила сразу.

– Да, боюсь, – призналась наконец. – Только ненавижу, когда мне напоминают, что я её боюсь.

– Хороший ответ.

– Зачем спрашиваешь?

– Потому что с теми, кто совсем не боится боли, работать бесполезно. Они безумны или лгут.

– А ты, значит, собираешься со мной работать?

– Если хочешь выжить – да.

Он поднялся и кивнул в сторону тяжёлой двери в конце галереи.

За ней оказался тренировочный зал. Каменные стены, песок, столбы, цепи, оружейные стойки. У меня внутри всё сжалось.

– Нет.