Самый важный вопрос

Максим Павлов

Самый важный вопрос

САМЫЙ ВАЖНЫЙ ВОПРОС

ПРОЛОГ

Момент, когда вы перестали верить в простые ответы

Вы когда-нибудь просыпались посреди ночи от странного чувства: что-то не так? Не в комнате, не в доме, не в городе — а вообще. Что-то не так с самой реальностью. Вы лежите, смотрите в потолок и думаете: «А что, если всё это — просто сон? Или эксперимент? Или чья-то ошибка? Или случайность, которая не должна была случиться?»

Обычно мы прогоняем эти мысли. Потому что они страшные. Потому что они разрушают нашу привычную картину мира, где мы — центр, где наши заботы важны, где есть завтра, где есть смысл, где нас любят, где мы нужны. Эти мысли — как трещина в стене, за которой видна бездна. И мы спешим замазать трещину штукатуркой привычек, гаджетами , интернетом, телевизором, работой, разговорами о погоде.

Но сегодня я прошу вас: не прогоняйте них. Задержитесь в этом чувстве. Позвольте ему войти внутрь. Позвольте ему распустить свои корни в вашем сознании. Потому что именно здесь, на границе между уверенностью и ужасом, начинается настоящая жизнь.

После прочтения книги вы не станете экспертом по космологии или нейробиологии. Но вы начнёте чувствовать иначе. Вы начнёте видеть иначе. Это чувство — смесь ужаса и восторга, трепета и дерзости — возможно, единственное, что может спасти нас от самих себя.

Я пишу эту книгу не для того, чтобы успокоить вас. Я пишу её, чтобы потревожить, пробудить. Потому что спокойные люди не меняют мир. Спокойные люди просто ждут, пока мир изменит их. А ждать больше некогда.

Однажды, когда мне было двенадцать, я спросил у отца: «А зачем люди вообще существуют?» Он был обычным человеком, но он много читал и любил говорить о звёздах. Он долго молчал, потом посмотрел на меня и сказал: «Сын, ты задал вопрос, который не имеет ответа. Но если ты будешь искать его всю жизнь, ты проживёшь лучше, чем те, кто никогда не спрашивал. Потому что вопрос — это не слабость. Это ключ».

Время прошло, но вопрос остался. Я ношу его в себе уже тридцать три года. И теперь я передаю его вам.

Вопрос не в том, чтобы найти ответ. Вопрос в том, чтобы продолжать спрашивать. Потому что только так мы остаёмся живыми.

Эта книга — не учебник. Не энциклопедия. Не научный трактат. Это путешествие. Путешествие, которое начинается там, где кончаются слова, и заканчивается там, где начинается выбор.

Мы пройдём путь длиной почти в четырнадцать миллиардов лет. От первых мгновений существования Вселенной до человека, который прямо сейчас держит в руках эту книгу. От простейших частиц до сознания, которое способно задавать вопросы о самом себе. От случайных флуктуаций вакуума до музыки, любви, поэзии и науки.

Но главное путешествие будет не во времени. Оно будет внутри вас. Потому что постепенно выяснится удивительная вещь: эта книга не только о Вселенной. Она о вас. О каждом из вас, кто когда-либо поднимал глаза к звёздам и спрашивал: «Почему я здесь?»

И, возможно, в конце нашего пути мы поймём, что вопрос «почему» — не самый главный. Потому что существует другой вопрос. Вопрос, который Вселенная смогла задать только после того, как появился разум. Вопрос, который нельзя переложить на Бога, на природу, на случайность. Главный вопрос...

Но сначала мы должны научиться смотреть. По-настоящему смотреть. Не просто видеть, а замечать чудо в том, что кажется обычным.

А ещё мы должны научиться измерять свою зрелость. Потому что, как вы скоро увидите, мы не просто путешествуем во времени. Мы движемся по шкале, которая покажет, насколько мы выросли — как вид. Эта шкала — от 0 до 10 — станет нашим компасом. Сейчас мы где-то на четвёрке. И нам решать, пойдём ли мы к единице или к десятке.

И ещё одна идея будет сопровождать нас на протяжении всей книги: анти-энтропия. В мире, где всё стремится к хаосу, существуют силы, которые создают порядок. Жизнь. Сознание. Культура. Любовь. Искусство. Они не подчиняются второму закону термодинамики — они борются с ним. Мы — не просто пыль, которая распадается. Мы — порядок, который сопротивляется хаосу. И этот выбор — сопротивляться или сдаться — и есть главный вопрос.

Но есть и парадокс, который пронизывает всю эту книгу: мы — единственный известный разум во Вселенной, но мы не знаем, как им пользоваться. Мы способны на великие открытия и на великие разрушения. Мы создаём технологии, которые должны сделать нас свободными, но они делают нас зависимыми. Мы ищем внеземную жизнь, но не можем договориться на Земле. Этот парадокс будет преследовать нас от первой до последней страницы. И, возможно, именно он — ключ к главному вопросу.

Прежде чем возникла первая звезда, не существовало ни одного вопроса. Теперь вопросы есть. И один из них способен изменить всё.

ЧАСТЬ I. РОЖДЕНИЕ ВОПРОСА

Глава 1

Ночное небо и первый крик

Представьте себе Африку сто тысяч лет назад. Сухо, жарко, пахнет пылью и сухой травой. Небольшое племя сидит у костра, кости которого ещё тлеют, давая больше света, чем тепла. Дети уже спят, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Взрослые переговариваются вполголоса, обсуждая завтрашнюю охоту, вчерашнюю встречу с леопардом, судьбу шамана, который недавно умер.

Один из них — не самый сильный, не самый быстрый, но самый любопытный — отходит от костра. Он делает несколько шагов в темноту и останавливается. Он поднимает голову и видит небо.

Для него небо — не то, что для нас. Нет слова «звезда». Нет понятия «далеко». Нет даже представления о том, что эти огоньки могут быть чем-то, кроме как глазами духов или слезами умерших предков. Есть только бесконечное чёрное поле с огоньками, которые не гаснут, не падают, не двигаются. Они просто есть. И они не похожи ни на что в его мире.

Он протягивает руку, как будто может дотронуться до них. Но они недосягаемы. Он ждёт, что они ответят ему, но они молчат. А самое странное: на них нельзя охотиться, их нельзя съесть, они не греют, они не дают тени. Зачем они?

И этот человек — назовём его Айб, что на его языке означает «тот, кто смотрит вверх» — произносит вслух первый вопрос, который не касается выживания. Первый вопрос, который не помогает добыть еду, не предупреждает об опасности, не укрепляет его статус в племени. Первый вопрос, который не имеет практической пользы. Первый вопрос, который не нужен для того, чтобы жить.

Он говорит: «Что это?»

Голос его дрожит. Он сам не знает, зачем спросил. Но в этот момент что-то меняется в его сознании — как будто открылась дверь, которую никто раньше не замечал.

Никто не ответил ему. Потому что никто не знал. Другие охотники лишь переглянулись, пожали плечами и вернулись к своим разговорам. Но Айб не мог забыть этот вопрос. Он нёс его в себе до самой смерти, передал сыновьям, а они — своим детям.

И с этого момента человечество перестало быть просто животным. Животное видит мир как набор объектов: еда, угроза, партнёр, укрытие. Человек видит мир как загадку. И этот вопрос — «что это?» — он привёл нас через тысячелетия к телескопам, микроскопам, ускорителям частиц, космическим кораблям. Он привёл нас сюда, к этой книге, к вам, который сейчас читает эти строки.

Спустя сто тысяч лет мы до сих пор не знаем ответа. Мы знаем, что звёзды — это термоядерные реакторы. Мы знаем их массу, температуру, химический состав, расстояние до них, их возраст, их судьбу. Мы знаем, что наша планета — пылинка, вращающаяся вокруг обычной звезды на окраине одной из сотен миллиардов галактик. Мы знаем, что мы — микроскопическая биоплёнка на поверхности микроскопической пылинки.

И всё равно: когда вы выходите на улицу в ясную ночь, когда ветер стихает, когда городские огни не заслоняют небо, и вы поднимаете голову — сердце замирает. Знание не убивает тайну. Оно её углубляет. Потому что теперь мы знаем не только что это, но и откуда это. Мы знаем, что атомы углерода в вашей коже были выкованы в недрах звёзд, которые взорвались ещё до того, как сформировалась Солнечная система. Кислород, которым вы дышите, родился внутри мёртвых солнц. Железо в вашей крови — там же. Кальций ваших костей — там же.

Вы — звёздная пыль, которая научилась думать. И это не поэтическая метафора. Это буквальный факт, который вы можете проверить, просто заглянув в учебник астрофизики.

Звучит красиво. Но в этом есть и тень. Если мы — звёздная пыль, то, возможно, мы — просто пыль. Никакой особой цели. Никакой миссии. Просто материя, которая на время обрела самосознание, чтобы потом снова рассыпаться и стать камнями, водой, облаками, прахом.

Но Айб, тот древний человек у костра, не знал этого. Он просто смотрел и удивлялся. И это удивление — самое ценное, что у нас есть. Потому что удивление не спрашивает «зачем?». Оно просто говорит: «Как красиво! Как невероятно! Как это вообще возможно?»

И если вы когда-нибудь потеряете смысл, если вам покажется, что всё вокруг пусто и бессмысленно, вспомните Айба. Он не искал смысл. Он искал красоту. И эта красота спасла его от бессмыслицы. Она дала ему силы жить, охотиться, любить, растить детей. Она сделала его человеком.

Удивление — это не просто эмоция. Это инстинкт выживания. Это то, что отличает нас от машин. Мы можем смотреть на мир и говорить: «Я не знаю, что это, но это невероятно». Айб не знал, что такое звёзды. Но он знал, что они прекрасны. И этого было достаточно. Это был первый акт анти-энтропии — создание смысла там, где его не было.

С точки зрения зрелости, Айб был на 1 — он только начал задавать вопросы. Но его вопрос запустил процесс, который через тысячи поколений привёл нас к 4. И теперь мы должны решить, куда идти дальше — к 10 или к 0.

Глава 2

Где ничего не начиналось

Теперь мы совершим интеллектуальное самоубийство. Мы попытаемся представить то, что невозможно представить. Мы попытаемся понять то, что не дано понять. Мы попытаемся заглянуть туда, где даже учёные, вооружённые сложнейшей математикой и миллиардными телескопами, говорят «стоп».

Это — вопрос о начале. О самом первом мгновении. О том, что было «до» того, как появилось «до».

Почему он такой трудный? Потому что наш мозг — это машина, созданная для выживания в мире деревьев, камней, рек и саблезубых тигров. Он не создан для квантовой космологии. Он не создан для «ничто». Когда мы говорим «ничто», мы представляем пустую комнату. Но комната уже где-то существует. Когда мы говорим «темнота», мы представляем отсутствие света, но темнота — это состояние пространства. Когда мы говорим «тишина», мы представляем отсутствие звука, но тишина — это свойство среды. Настоящее «ничто» — это отсутствие пространства, времени, материи, законов физики, даже самого понятия «существование». Это не пустота. Это абсолютное отсутствие.

Вы не можете это представить, потому что ваш мозг работает с образами, а здесь нет образов. Здесь нет ничего. И даже слова «здесь нет» — уже ложь, потому что «здесь» предполагает место. А места нет. Времени нет. Только бездна, которая не является даже бездной, потому что бездна — это что-то.

Физики говорят о сингулярности — точке, где наши теории ломаются. Но сингулярность — это не место. Это предел нашей способности понимать. Это как если бы вы спросили слепого от рождения: «Какого цвета небо?» Он может сказать: «Я не знаю». И это — честный ответ, единственно возможный в такой ситуации. Но мы, люди, не любим честные ответы. Мы любим истории. Мы любим, когда нам говорят, что всё имеет причину, всё объяснимо, всё под контролем.

И мы придумали историю. Красивую историю о том, что около 13,8 миллиарда лет назад произошёл Большой взрыв — из ничего возникло нечто, пространство расширилось, появились элементарные частицы, затем атомы, затем звёзды, затем галактики, затем планеты, затем жизнь, затем мы. Эта история прекрасна своей простотой и величием.

Но в этой истории есть дыра, которая не даёт спать по ночам самым умным людям на планете: что было до Большого взрыва?

Учёные пожимают плечами и говорят: «До» не существовало, потому что времени не было. Вы спрашиваете: «Как это — не было времени?» Они объясняют: «Как на Северном полюсе нет направления "севернее"». Логика безупречна, но она не успокаивает. Потому что мы, люди, живём во времени. Мы не можем себе представить его отсутствие. Это как пытаться представить цвет, которого нет в спектре. Наш инструмент не работает.

Стивен Хокинг, один из величайших умов в истории, предложил модель «безграничной Вселенной» — где время подобно поверхности сферы, у которой нет начала и нет конца. Просто кривизна, просто замкнутость. Это объясняет некоторые математические проблемы, но не объясняет главного: почему есть сфера, а не отсутствие сферы? Почему существует хотя бы что-то?

И тогда появляется мысль, которая сначала кажется кощунственной, а потом — освободительной: возможно, вопрос «почему есть нечто, а не ничто» не имеет смысла.

Он может быть так же бессмыслен, как вопрос «почему 2+2=4?» или «почему электрон имеет массу?». Мы не спрашиваем, почему у электрона есть масса. Мы просто знаем, что она есть. Это свойство реальности. Может быть, «существование» — это такое же фундаментальное свойство. Оно не требует причины. Оно просто есть.

Но если это так, то мы не можем найти первопричину. Мы можем только изучать, как работает это существование, но не почему оно есть. И это должно нас не расстраивать, а освобождать. Потому что, когда мы перестаём искать причину, мы начинаем искать смысл. А смысл — это то, что мы создаём сами.

Представьте себе ребёнка, который спрашивает: «Почему небо голубое?» Вы объясняете ему про рассеяние Рэлея, про длину волн, про атмосферу. Он кивает и спрашивает: «А почему атмосфера такая?» Вы объясняете про гравитацию, про историю Земли. Он спрашивает: «А почему Земля такая?» И так до бесконечности. В какой-то момент вы должны сказать: «Потому что так устроен мир». И это не поражение. Это начало мудрости.

Мудрость — это способность жить с вопросами, на которые нет ответов. Это способность не впадать в отчаяние от незнания, а использовать его как топливо для удивления. Мы не знаем, почему существует Вселенная. Но мы знаем, что она существует. И это — самое удивительное знание, которое у нас есть.

Мы тратим миллиарды долларов на поиск бозона Хиггса, гравитационных волн, тёмной материи, но не можем договориться о том, как не уничтожить планету. Мы знаем всё о кварках и почти ничего о мире. Мы можем объяснить рождение звёзд, но не можем остановить войну. Мы знаем, как работает мозг, но не знаем, как сделать людей счастливыми.

Может быть, нам стоит на время отложить вопрос о начале Вселенной и задать другой вопрос: а что мы собираемся делать с тем временем, которое у нас есть? Оно у нас есть, оно реально для нас. Мы живём не в вечности, а в каждом дне. И этот день — единственное, что мы можем изменить.

Сесилия Пейн и звёздный состав

В 1925 году молодая учёная Сесилия Пейн защищала диссертацию, в которой утверждала, что звёзды состоят в основном из водорода и гелия. Её научный руководитель, авторитетный астрофизик Генри Норрис Рассел, заявил, что это «очевидно невозможно». Он был убеждён, что звёзды имеют тот же состав, что и Земля.

Сесилия чуть не отказалась от своего открытия. Она перепроверила данные, пересчитала спектры, снова и снова убеждалась — она права. Но Рассел был непререкаемым авторитетом. И она, из уважения, вставила в диссертацию фразу: «Этот результат, вероятно, нереален».

Четыре года спустя Рассел сам пришёл к тому же выводу и опубликовал работу. Сесилия стала известна, но её первая заслуга была забыта. Она не злилась. Она говорила: «Я была слишком молода, чтобы настаивать».

Она открыла, что звёзды — это не каменные шары, а газовые гиганты. Что Вселенная состоит из тех же элементов, что и мы. Но чтобы это доказать, ей пришлось бороться с уверенностью мужчины, который считал, что знает лучше. Она знала правду, но не могла сказать. Это — проблема не только науки, но и всей человеческой истории. Мы часто знаем, но боимся сказать. А те, кто говорят, часто остаются в тени. Но именно они двигают шкалу зрелости.

Глава 3

Время — стрела, бумеранг или лабиринт?

Вы когда-нибудь замечали, что время всегда течёт в одну сторону? Вчера было, завтра будет, а сегодня — сейчас. Это кажется настолько очевидным, что мы не задумываемся об этом. Это как дыхание — мы замечаем его только тогда, когда оно становится трудным.

Но физика говорит нам: это не очевидно. На самом деле, это одна из самых больших загадок Вселенной.

В уравнениях Альберта Эйнштейна время и пространство — равноправные партнёры. Они образуют четырёхмерную ткань — пространство-время. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно в этом «блоке Вселенной», как страницы книги, которые лежат в ней все вместе, хотя мы перелистываем их по одной. Это как если бы вся ваша жизнь была записана на бесконечной видеоплёнке, и вы просто просматриваете её от начала к концу, но не можете перемотать.

Почему же мы чувствуем течение? Ответ кроется в энтропии.

Энтропия — это мера беспорядка. Всё во Вселенной стремится к хаосу. Разбитая чашка не собирается сама собой. Дым не возвращается в сигарету. Тёплый чай не нагревается сам по себе, остывая. Это второй закон термодинамики: в изолированной системе энтропия всегда растёт.

И время — это направление, в котором энтропия увеличивается. Мы помним прошлое, потому что оно было более упорядоченным. Мы не помним будущее, потому что оно более хаотично. Это как если бы мы шли по коридору, где за спиной всё разложено по полочкам, а впереди — каша. Мы не можем развернуться, потому что каша уже разлилась.

Но энтропия объясняет направление, а не сущность. Почему вообще есть стрелка? Почему мир не может быть статичным? Ответа нет. Это ещё одна тайна, которую мы носим с собой.

Физики теоретически допускают «замкнутые времениподобные кривые» — это научный термин для машины времени. Можно было бы двигаться в прошлое, если бы пространство-время было достаточно искривлено. Но сразу возникают парадоксы. Самый известный — «парадокс дедушки»: вы возвращаетесь в прошлое и убиваете своего дедушку до того, как он встретил вашу бабушку. Тогда вы никогда не родитесь, значит, не сможете вернуться в прошлое и убить дедушку. Значит, дедушка выживает, вы рождаетесь, возвращаетесь и убиваете его. Бесконечный цикл противоречий.

Стивен Хокинг предложил «гипотезу защиты хронологии»: законы физики запрещают путешествия в прошлое, потому что они создают логические противоречия. Но это не доказано. Это лишь предположение.

Есть и другая, более радикальная идея: а что, если времени вообще нет?

Может быть, время — это иллюзия, создаваемая нашим сознанием. Может быть, все моменты существуют одновременно, а мы просто «прожигаем» их, как луч прожектора, который движется по картине. Картина не меняется — меняется только освещение.

Эта идея стара как мир. Буддисты говорят о «сансаре» — колесе перерождений, где время циклично. Но современная физика, особенно теория струн, допускает существование множества измерений, где время может быть не фундаментальным, а производным свойством. Как температура — она не фундаментальна, она возникает из движения молекул. Может быть, время возникает из нашего восприятия последовательности событий.

Если время иллюзорно, то иллюзорна ли наша свобода воли? Если будущее уже существует, то мы просто идём по рельсам. Квантовая механика вносит элемент случайности, но случайность — это не свобода, это просто непредсказуемость. Наши решения — это не выбор из альтернатив, а просто реализация одной из множества вероятностей.

Нейробиология подтверждает это. Эксперименты Бенджамина Либета показали, что мозг принимает решение за несколько сотен миллисекунд до того, как мы осознаём его. Мы думаем, что мы выбираем, а на самом деле мы просто регистрируем решение, которое уже было принято. Мы — не капитаны, а пассажиры. Или, ещё точнее, мы — рассказчики, которые придумывают историю о том, почему они сделали то, что сделали.

Представьте себе, что вы актёр в фильме, который уже снят. Сценарий написан, финал известен режиссёру и монтажёрам. Но вы не читали сценарий. Вы импровизируете, искренне переживаете каждую сцену, делаете выборы, которые вам кажутся свободными. Плачете, когда грустно, смеётесь, когда весело. А в конце вы смотрите фильм и видите, что всё было предопределено. Но разве ваши эмоции были менее реальными? Разве ваши страдания и радости — иллюзия? Нет. Они были настоящими для вас. Они были вашей жизнью.

Так и мы. Мы не знаем будущего, мы выбираем, мы чувствуем — и этого достаточно, чтобы жизнь была настоящей. Даже если время — обман, наше переживание времени — правда.

И вот главный вывод: неважно, реально ли время в физическом смысле. Важно, как мы его используем. Каждое мгновение — это дар. Даже если он предопределён, он всё равно наш. И мы можем наполнить его смыслом — или пустотой. Мы можем прожить его ярко — или потратить на скуку, страх, гнев, зависть. Мы можем оставить след — или бесследно исчезнуть.

Время — это единственная валюта, которая действительно у нас есть. Мы не можем заработать больше, мы не можем накопить его, мы не можем вернуть его. Мы можем только тратить. И то, на что мы его тратим, — это и есть наша жизнь. Это тоже анти-энтропия: создавать порядок в потоке времени, вместо того чтобы позволить хаосу растворить нас.

Эйнштейн и его «величайшая ошибка»

В 1917 году Альберт Эйнштейн включил в свои уравнения космологическую постоянную — математический член, который предотвращал коллапс Вселенной. Он сделал это потому, что считал Вселенную статичной. Когда в 1929 году Эдвин Хаббл открыл расширение Вселенной, Эйнштейн вычеркнул этот член, назвав его «величайшей ошибкой» своей жизни.

Он ошибался дважды. Сначала он ввёл постоянную, потому что не верил в расширение. Потом он убрал её, потому что считал её ненужной. Но в 1998 году астрономы обнаружили, что расширение Вселенной ускоряется. И для этого ускорения нужна была именно та самая постоянная, которую Эйнштейн отверг. Он был прав, но не знал об этом.

Мы принимаем решения, потом жалеем, потом оказывается, что мы были правы. Время не прощает ошибок, но оно даёт нам шанс переосмыслить их.

На шкале зрелости Эйнштейн был высоко — но даже он ошибался. Ошибка — не провал, а ступень. Если мы не будем бояться ошибаться, мы научимся видеть время не как врага, а как учителя.

Глава 4

Мультивселенная — побег от реальности или её расширение?

Представьте себе бесконечное множество вселенных. В одной вы прочитали эту книгу и стали мудрее. В другой — вы её не читали и остались прежним, погружённым в повседневную суету. В третьей — вы не родились, и ваши родители живут иначе. В четвёртой — вы родились, но живёте на Марсе, смотрите на красную пустыню через иллюминатор и думаете о Земле, как о далёкой голубой колыбели. В пятой — вы президент своей страны, или космонавт, или поэт, которого никто не читает при жизни, но помнят через века.

Это мультивселенная. Идея, которая одновременно восхищает и пугает. Которая может дать надежду — и отнять смысл. Которая может стать величайшим открытием в истории — или величайшим разочарованием.

Откуда она взялась? Из двух мощных теорий, которые до сих пор не подтверждены экспериментально, но логически безупречны.

Первая — инфляционная космология, разработанная Андреем Линде, Аланом Гутом и другими. Согласно этой теории, в первые мгновения после Большого взрыва Вселенная расширялась с невероятной скоростью — быстрее скорости света. Но это расширение не было равномерным. В разных областях пространства оно замедлялось по-разному, создавая «пузыри» — отдельные вселенные, каждая со своими законами физики, со своими константами, со своей судьбой. Наша Вселенная — один из таких пузырей. Бесконечное число других пузырей существует параллельно, но мы никогда не сможем их достичь, потому что пространство между ними расширяется быстрее света.

Вторая — квантовая механика в интерпретации Хью Эверетта, которую называют «многомировой интерпретацией». Когда мы проводим квантовое измерение, реальность не «схлопывается» в один результат, а расщепляется. В одной ветви кот Шрёдингера жив, в другой — мёртв. И обе ветви реальны. Бесконечное число ветвей, бесконечное число вселенных, бесконечное число вас. Каждый раз, когда вы делаете выбор, мир расщепляется. Один вы идёте налево, другой — направо. Один вы говорите «да», другой — «нет». Один вы становитесь тем, кем мечтали стать, другой — тем, кого боялись стать.

Мультивселенная решает одну из самых мучительных проблем космологии — проблему «тонкой настройки». Почему наша Вселенная так идеально подходит для жизни? Если бы гравитационная постоянная была чуть-чуть другой, если бы масса электрона была другой, если бы соотношение сил было другим — не было бы ни звёзд, ни планет, ни жизни. Это выглядит как чудо. Как будто кто-то специально настроил параметры Вселенной, чтобы появился человек.