Как Уходили Цари

И здесь империя проговаривается. Обер-прокурор Синода Победоносцев — идеолог системы, враждебный нам свидетель высшей пробы — пишет Александру III: «Нельзя назвать картину исторической, так как этот момент… чисто фантастический». И добавляет: «просто отвратительна». Император запрещает показ — первый случай цензуры живописи в истории империи. А через три месяца запрет тихо снимают по хлопотам придворного художника. Вдумаемся: система письменно признала сюжет фантастикой — и позволила фантастике висеть в главной галерее страны. [Д]7

Теперь вернёмся к бронзе. 1862 год, Новгород: из ста двадцати восьми фигур тысячелетия вычеркнут один царь. Но это не прошлый век и не частный случай — это действующий режим стирания, и вот его хроника до наших дней.

И проверим наш ключ на этой мелочи — мелочи ли? 1862 год: на римском престоле Пий IX, и Пий — имя гарнизона, война изнутри осаждённых стен. Его Рим только что потерял Папскую область; через два года он издаст «Syllabus» — объявление войны самому сознанию современного человека, а через восемь — догмат о собственной безошибочности.

Гарнизон, у которого отняли землю, воюет за память. И в разгар этого понтификата — с которым у Петербурга, заметь, действующий конкордат 1847 года, живая дипломатическая линия, — в России правят именно память: из тысячелетия вычёркивают лицо. Совпадение кода фиксируем как [Р] — но читатель уже видел, сколько таких «совпадений» легло в одну линию, и увидит ещё.

До 2016 года в России не существовало ни одного памятника Ивану IV. Четыреста тридцать два года — ни одного памятника государю, при котором страна стала державой. Первый поставили в Орле 14 октября 2016-го — через общественную бурю и судебный процесс. Второй отлили для Александрова — его собственной опричной столицы: памятник простоял один час и был демонтирован. Бронзового царя в итоге приютила Москва, но вчитайся в статус: не памятник — «музейный предмет, выставленный для всеобщего обозрения», переданный «на ответственное хранение». Первому царю России в двадцать первом веке нельзя стоять — можно только храниться. [Д]8

Пётр стоит. Екатерина стоит. Стоят даже те, кто открывал ворота интервентам. Не стоит один — тот, на чьей семье лаборатория нашла ртуть, а на легенде — подпись римского легата. Рука, начавшая работу при Поссевино, дотягивается до наших дней: ей всё ещё важно, чтобы у последнего настоящего царя не было лица.

Куда делась его держава — расскажет следующая глава. Она называется Смутой. Пятнадцать лет, за которые вычищенный трон аккуратно передали нужному роду.

ГЛАВА II. ПОДМЕНА.

КАК ТРОН ПЕРЕДАЛИ БЕЗ КРОВИ

Начнём с теории — и назовём её теорией честно.

Историк Александр Пыжиков в «Славянском разломе» сформулировал то, что мы возьмём рамой этой главы: Смута — не стихийный хаос, а вторжение чужой модели власти, после которого Россией стала править чужая по духу элита. Пыжиков дал направление взгляда. Мы дадим то, чего раме не хватает, — документы. И пройдём по Смуте, как проходят по месту преступления: от мотива к исполнителям, от исполнителей к бенефициару. А в конце, в зале Земского собора 1613 года, защёлкнем замки, каждый из которых по отдельности исключает случайность — а вместе исключают её с гарантией.

Помни, на чём кончилась первая глава: династию семи веков вытравили ртутью, последний огарок — бездетный Фёдор — угас в 1598-м под присмотром родни Захарьиных. Трон впервые за семьсот лет остался без крови. Поэтому вопрос Смуты — не «почему началась смута». Вопрос — кто оказался готов к ней заранее.

Человек из людской.

1604 год. Из Речи Посполитой на Москву идёт «царевич Дмитрий». Официальная история зовёт его Григорием Отрепьевым и делает вид, что он взялся ниоткуда.

Откроем документы. Правительство Годунова в 1604–1605 годах рассылает по стране и иностранным дворам грамоты с установочными данными самозванца: беглый монах Гришка Отрепьев, а до пострига — слуга на дворе бояр Романовых-Никитичей. Это пишет не сочувствующий — это пишет смертельный враг Романовых, официально, для всей земли. Враждебный свидетель, наш любимый жанр. [Д]9

Замок первый: проект «Дмитрий» стартует не из Кракова. Он стартует из романовской людской. Краков его только оформит.

И как оформит! Апрель 1604 года: самозванец в Кракове тайно принимает католичество и пишет собственноручное письмо папе Клименту VIII — письмо сохранилось в архивах курии, его можно предъявить. [Д] Посредник — нунций Клаудио Рангони, чьи донесения в Рим о «московском царевиче» лежат там же. [Д] Обещания: уния для Руси, костёлы, смоленские и северские земли — Сигизмунду. Запомни этот вексель — мы увидим, как по нему заплатят. Рим не завоёвывает Россию. Рим принимает её в дар от предъявителя.10

Подними глаза к престолу Петра: там Климент VIII — «милостивый», имя мягкой сделки. Тот самый, что восемью годами раньше провёл Брестскую унию: поглощение без войны, подпись вместо меча. Самозванец с письмом — ровно его инструмент. Код работает.

Смена такта.

А теперь смотри, как Рим и Москва меняют передачу синхронно, — подгонкой этого не объяснить.

Март 1605-го: умирает Климент VIII, человек сделки. Первого апреля конклав избирает Льва XI — Лев, имя вылазки. Понтификат длится двадцать семь дней. И внутри этих двадцати семи дней в Москве внезапно умирает Борис Годунов — здоровый утром, мёртвый к вечеру, единственная фигура, способная остановить самозванца. Вылазка.

В мае на престол садится Павел V. Павел — имя разрыва: носитель приходит не продолжать, а менять инструмент. И инструмент меняется на глазах: кончаются письма — начинаются войска. Павел V шлёт благословения самозванцу и Марине Мнишек — переписка сохранилась [Д], — дальше второй самозванец, дальше открытая интервенция Сигизмунда и польский гарнизон в Кремле. Мягкой сделке конец; ломают об колено. Три папских имени за три месяца — и три такта московской катастрофы, попадающие в имена нота в ноту. [Д] по датам, [Р] по прочтению — но прочти иначе, если сможешь.

Отец и сын.

Пока страна горит, не отрывай глаз от одной семьи — той, из чьей людской вышел «Дмитрий».

Фёдор Никитич Романов, в постриге Филарет, сосланный Годуновым в монастырь, при самозванце взлетает: Лжедмитрий I делает его митрополитом Ростовским. [Д] Самозванца убивают — Филарет не тонет: второй самозванец, тушинский вор, нарекает его патриархом. [Д] Вдумайся в это досье: отец будущего царя получает оба своих сана из рук людей, которых официальная история называет врагами престола и веры. Дважды. Подряд. А когда тушинский лагерь рассыпается, Филарет уезжает к Сигизмунду — переговорщиком, которого назовут «пленником», — и в безопасности пересиживает развязку.

Замок второй: семья не пряталась от Смуты и не страдала от неё. Семья была её кадровым бенефициаром на каждом такте.

След денег.

Легенда рисует Кузьму Минина, собирающего последние копейки. Копейки были — «пятая деньга», пятая часть имущества, и собиралась она не с одного Нижнего, а со многих городов через ярославский «Совет всея земли». [Д] Но армия в двадцать тысяч профессионалов на копейках не живёт, и мы задаём вопрос следователя: кто дал крупно — и что получил после?

Ответ стоит в жалованных грамотах первых лет Михаила. Крупнейшие кредиторы ополчения и молодой власти — Строгановы, соляные короли, и монастырская казна. И едва Михаил садится на трон, строгановские привилегии подтверждаются и растут: расчёт по кредиту, оформленный государевой печатью. [Д] Мы не нашли ватиканских сундуков в Ярославле — и не будем их выдумывать: честный след денег ведёт к тем, кто покупал себе место при новой династии. А вот чьей будет сама династия — решалось не деньгами. Это решалось партией на доске, и её пора разобрать.

Гамбит короля.

Официальная история говорит: Сигизмунд III проиграл — ополчение выгнало поляков, Русь спаслась. Разложим партию по ходам и посмотрим, кто вышел из неё с прибылью.

Ход первый — жертва фигуры. Король, двадцать месяцев державший под Смоленском полную армию, «идёт спасать» свой кремлёвский гарнизон зимой 1612-го с отрядом в несколько тысяч. Доходит до Волоколамска, трижды отбит гарнизоном уездного городка — и поворачивает домой, даже не попытавшись подойти к Москве. Полк Струся в Кремле оставлен голодать до людоедства и капитуляции. Взявший Смоленск так не спасает — так списывают фигуру, отдавая её за темп. [Д]

Ход второй — тишина в решающий момент. Январь–февраль 1613-го: собор заседает, граница рядом, польско-литовские отряды гуляют по русским уездам — и ни одной попытки сорвать избрание. Машина, двадцать лет находившая армии для фальшивых Дмитриев, не нашла эскадрона против настоящих выборов. Бездействие силы, обязанной вмешаться, — само по себе показание. [Д]

Ход третий — предъявление векселя. 1618 год: королевич Владислав доходит до стен Москвы, один ночной штурм — отбит, и вместо войны немедленно подписывается Деулинское перемирие: Польше отходят Смоленск, Чернигов, Новгород-Северский, десятки городов. Теперь достань краковские бумаги 1604 года: именно смоленские и северские земли самозванец обещал Сигизмунду за поддержку. Вексель, выписанный фальшивым царём в 1604-м, оплачен «спасённой от поляков» династией в 1618-м — до города. Оба документа существуют. [Д] Платят по контракту только той руке, с которой контракт заключали.11

Ход четвёртый — размен, вскрывающий всё. По Деулину в 1619-м Сигизмунд возвращает Филарета: семь лет «плена» — и прямо из него в патриархи, в титул «Великий Государь», в соправители собственного сына. А тем же обменом едет домой Василий Голицын — сильнейший кандидат-Рюрикович, просидевший в той же польской неволе весь собор, — и умирает по дороге, в Гродно. Одна неволя, две судьбы: отец новой династии возвращается править, живая альтернатива возвращается в гробу. [Д] по фактам, [Р] по прочтению.

Ход пятый — страховой полис. Владислав не отказывается от титула «царь Московский» до 1634 года — и отказывается тогда за двадцать тысяч рублей по Поляновскому миру. Если Сигизмундова партия «проиграна» в 1612-м, почему Москва двадцать один год спустя гасит его претензию деньгами? Потому что претензия была не пережитком — рычагом в длящейся сделке. [Д]

Итог партии. Отдано: гарнизон в Кремле и красивая картинка «изгнания супостата». Получено: своя династия в Москве, земли по векселю 1604 года, патриарх-соправитель из собственных рук и вечный рычаг титула. Сигизмунду не нужна была Москва с боем — бой ломает то, чем собираешься владеть. Гамбит: пожертвуй пешкой, забери партию.

Осталось показать, как разыграли последний ход — в зале собора.

Зал, в котором сидели Рюриковичи.

Февраль 1613-го. Москва освобождена, собор избирает царя. Вот момент подмены — разложим его по секундам.

Кто в зале? Живые Рюриковичи. Сам освободитель Москвы князь Пожарский — Рюрикович, стародубская ветвь, кровь Всеволода Большое Гнездо. Рядом — роды с семивековыми родословиями. Семь столетий единственным основанием власти на Руси была эта кровь — и вот она сидит в зале, живая, увенчанная только что военной славой.

Выбирают не её. Выбирают шестнадцатилетнего Михаила Романова — не Рюриковича ни в одном колене. Всё его «право» — внучатый племянник Анастасии, первой жены Ивана IV. Права по свойству, по жене, русская традиция не знала никогда: это право Захарьиных, сочинённое Захарьиными для Захарьиных. Замок третий: кровный принцип семи веков нарушен демонстративно, при живых носителях крови. Так не ошибаются — так назначают. [Д] по родословным, [Р] по мотиву.

Почему кровь молчала? У молчания четыре рычага, и каждый документирован.

Рычаг первый — свежий прецедент, выставленный напоказ. Василий Шуйский, Рюрикович, взявший корону в 1606-м, выдан своими же боярами полякам, провезён по Варшаве трофеем, показан сейму коленопреклонённым — и умер в неволе; прах вернут лишь в 1635-м. Каждый Рюрикович в зале держал эту картину перед глазами: корона Рюриковича теперь равняется варшавскому плену. Урок и делался публичным — в том его смысл. [Д]

Рычаг второй — тотальный компромат. Мстиславский, старший по знатности в зале, — глава Семибоярщины, впустившей поляков в Кремль: его имени нельзя произнести вслух. Трубецкой — тушинский боярин самозванца. Воротынский — та же Семибоярщина. Голицын, сильнейший кандидат, — в польской неволе, его кандидатуру нельзя даже внести. Смута замазала каждый великий род — чистых кандидатов среди крови не осталось, и не случайно: их вычистила сама механика Смуты. [Д]

Рычаг третий — сила у дверей. «Повесть о Земском соборе 1613 года», рассказ современника, а не пересказ потомков: дворы окружают казаки и криком требуют Михаила; бояре тянут, предлагают иное — им не дают выйти. Чья это сила? Тушинская вольница — армия того самого второго самозванца, при котором Филарет был патриархом. Принуждение записано очевидцем, и приходит оно из-под руки Филарета. Замок четвёртый. [Д]12

Рычаг четвёртый — имущество. Казакам должны жалованье, вотчины подтверждает только новая власть; подпись под Утверждённой грамотой — цена сохранения родового. И заметь: подписи собирали ещё месяцы после избрания — «единодушие» оформлялось задним числом. [Д]13

И последний штрих, честно помеченный. Боярину Фёдору Шереметеву приписывают фразу из письма тех дней: «Миша Романов молод, разумом ещё не дошёл и нам будет поваден». Подлинника нет — ставим [ПК] и ничего на нём не строим. Но история подтвердила фразу делом: шесть лет «поваденым» Мишей правили посадившие его, а в 1619-м вернулся отец — и Россия получила официальное двоевластие с патриархом из тушинского лагеря во главе.

Подмена совершилась не в 1613-м — она в 1613-м оформилась. Кровь заменили назначением, семь веков династического права — сделкой казаков, бояр и «пленённого» патриарха. Романовы взойдут рассказывать, что спасли страну от Смуты. Документы говорят: они были её штабом.

Цена подписи.

Остался один человек, без которого спектакль не имел бы права на аплодисменты. Единственный незамазанный. Рюрикович, освободитель, любимец земли — князь Дмитрий Пожарский. Его согласие стоило дороже всех казачьих криков, и оно было куплено. Разберём по пунктам.

Пункт первый: он в зале, он молчит, он подписывает Утверждённую грамоту. [Д]

Пункт второй — плата, и плата мгновенная. Боярство ему жалуют в самый день венчания Михаила, 11 июля 1613 года, и на самой церемонии князь несёт державу. Вдумайся в мизансцену: Рюрикович собственными руками подаёт символ власти не-Рюриковичу на глазах всей земли. Это не награда за Москву — это гонорар за спектакль легитимации, выплаченный чином в день премьеры. [Д]

Пункт третий: вотчины, воеводства, почётные службы до самой смерти в 1642-м. Лояльность оплачивалась пожизненно. [Д]

Пункт четвёртый: донос 1620-х — будто Пожарский «воцарялся, и стало ему в двадцать тысяч». Подлинность тёмная — [ПК], не строим. Но сам факт, что власть хранила эту бумагу, показывает: согласие князя не считали само собой разумеющимся. За ним следили.

Пункт пятый — контраст. Минин, собравший деньги и ударивший в решающий фланг, получает думное дворянство и умирает через три года. Князю — всё, гражданину — грамота. [Д]

И пункт шестой — бронза. На Красной площади стоит первый скульптурный памятник в истории Москвы, и посвящён он не Ивану, не Донскому, не Владимиру — Минину и Пожарскому. Присмотрись к композиции Мартоса: во весь рост стоит гражданин, указывая на Кремль, а князь-Рюрикович — сидит, принимая меч. Иконография согласия, отлитая в металле: народ вручает — кровь соглашается. Теперь дата: 1818 год. Только что сгорела Москва — и вместе с ней архивы; первым же монументом новой Москвы империя Александра I отливает миф «народ спас Романовых», напротив Кремля. Сгорели документы — поставили бронзу. [Д] по датам и композиции, [Р] по прочтению. Штрих напоследок: в 1931-м памятник передвинут от центра площади к собору — мешал парадам. Даже готовый миф двигают, когда он мешает следующему.

Рим в этот момент.

Закроем главу по нашему правилу — взглядом на престол Петра.

Смуту открывает Климент VIII, имя мягкой сделки: самозванец с собственноручным письмом, тайная месса в Кракове, уния в обещаниях — почерк Бреста. Двадцать семь дней Льва XI, имени вылазки, — и в Москве умирает единственный, кто мог остановить проект. Дальше — Павел V, имя разрыва, смена инструмента: войска вместо писем, гарнизон в Кремле, а когда прямой захват срывается о народное ополчение — гамбит: жертва гарнизона, тишина при соборе, вексель 1604 года, оплаченный Деулином, и Филарет, возвращённый из «плена» прямо в соправители. При Павле V, от первого войска до Деулинского перемирия, разрыв состоялся полностью: на московском троне впервые сидит не кровь, а назначение. Меч Рим потерял — замок получил.

А в 1818-м, когда согласие князя отольют в бронзу первым памятником сожжённой Москвы, на римском престоле будет стоять Пий VII — гарнизон, четырьмя годами раньше воскресивший орден иезуитов. Миф чеканят при том же имени, что принимало итог 1812 года. Но это уже нити, ведущие в последние главы книги.

Следующему имени на нашем пути останется перестроить саму веру — и мы увидим, что резать русский обряд начнут точно при Иннокентии, имени чистки. Это Глава III.

ГЛАВА III. ЧИСТКА ВЕРЫ.

КАК ПЕРЕПИСАЛИ НЕБО

После 1613 года у захватчиков трона оставалась проблема, которую не решить ни казаками, ни жалованными грамотами. Трон можно подменить за один собор. Но страна продолжала молиться так, как молилась при Рюриковичах, — креститься их перстами, ходить их посолонью, читать их книги и помнить свои роды до седьмого колена. Вера и память — два бастиона, которые нельзя купить. Их можно только переписать. Эта глава — о том, как их переписывали: сорок лет, по ведомству, с кадрами, присланными по назначению, — и как операция закончилась двумя кострами и одним гробом в один год, 1682-й.

Министерство.

Начнём с того, что построили заранее.

1622 год, девять лет после воцарения Михаила. В Риме Григорий XV учреждает Конгрегацию Пропаганды веры — постоянное ведомство по обращению некатолического мира, с бюджетом, типографией восточных шрифтов и семинарией кадров. Вдумайся в смену инструмента: сто лет Рим слал в Москву разовых сватов и легатов — теперь под Восток создано министерство, работающее без выходных и переживающее любого папу. Григорий — имя архитектора: где Григорий XIII строил коллегии, Григорий XV строит контору. [Д]

Запомни это ведомство. Его выпускников и подопечных мы сейчас начнём встречать в Москве — по одному, на ключевых постах.

Выпускник.

Москва, 26 января 1649 года. С иерусалимским патриархом Паисием в город въезжает учёный монах — Арсений Грек. Блестящий: Венеция, Рим, языки, риторика, медицина.

Москва ещё умеет проверять гостей. Арсения берут в разработку, и 25 июля 1649 года на допросе у князя Одоевского он даёт показание, которое стоит выписать на поля всей нашей серии: в Риме высшее учение открывали только под клятву принять римскую веру — «иначе того учения никому не открывают и учить не велят». Позже, уже в ссылке, он сознается и в большем: веру в Риме менял. Следствие 1649 года выносит вердикт: в Соловки, «для утверждения в вере». Латинствующий — изолирован. Система Рюриковичей ещё работает: она распознала выпускника. [Д] — следственное дело сохранилось.14

А теперь смотри, кто и как ломает этот карантин. 1652 год: новгородский митрополит Никон посещает Соловки, приходит в восторг от учёности ссыльного — и забирает его. Став патриархом, селит Арсения в собственной келье, отдаёт ему патриаршую библиотеку и назначает главным справщиком богослужебных книг. Прочти это медленно: человек, осуждённый русским следствием как перевёртыш римской выучки, посажен резать русские книги — со всей библиотекой тысячелетней веры в руках. [Д]

Кадровая нить, которую мы обещали ещё в первой главе, замкнулась: коллегии Григория XIII готовили кадры — конгрегация Григория XV ими распоряжалась — Никон их расставил.

Освободившаяся кафедра.

Прежде чем резать, Никону нужно было сесть. Применим здесь первый раз принцип, выведенный нами в «Инструкции для папы римского»: у всякой своевременной смерти спроси не «отчего умер», а «кто получил».

15 апреля 1652 года умирает патриарх Иосиф — старый, осторожный хранитель обряда, при котором никакая реформа не прошла бы. Через три месяца, в июле, на кафедре — Никон, с невиданным условием, которое он ставит собору и царю: слушаться его «во всём, яко начальника и пастыря». Слой первый, видимая выгода: Никон получает кафедру и сверхвласть. Слой второй, выгода инстанции: реформа получает таран, а карантин против латинства — своего разрушителя изнутри. Мы не знаем, от чего умер Иосиф, и честно ставим на смерти [ПК]. Но на вопрос «кто получил» ответ документален — и он не в пользу случайности расписания. [Д] по датам и условию Никона.

Разрез.

1653–1654 годы. Начинается то, что учебники зовут «исправлением книг», а мы назовём по функции — разрезом.

Меняют жест: двоеперстие, которым крестилась вся Русь Рюриковичей, — под запрет. Меняют ход: посолонь, по солнцу, — теперь против. Меняют само Имя: «Исус» — теперь «Иисус». Правка имени — никогда не мелочь: с убийства имени начиналась наша серия, и здесь тот же почерк — одна буква меняет адресата семивековой молитвы. Правят по новопечатным греческим книгам — а печатались они в типографиях Венеции, под латинской цензурой: «древность», по которой резали русскую старину, была свежей типографской продукцией католического города. И всё это — руками справщика, чью римскую клятву установило московское следствие.

Подними глаза к Риму: на престоле Иннокентий X. Иннокентий — имя чистки. Резать русский обряд начинают ровно при этой метке. [Д] по датам.

Несогласных — а несогласной оказалась половина страны — предают анафеме, ссылают, жгут в срубах. Титул Никона вырастает до «Великого Государя»: второй государь в стране, где первый — «поваденый». Кочующую по литературе «чеканку Никоном собственной монеты» мы проверили и вычеркнули — документа нет, а титула [Д] достаточно.

Гастролёры и списание исполнителя.

1666–1667 годы. Большой Московский собор должен утвердить разрез навсегда. Кто судьи? Восточные патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский — гастролёры, к моменту суда лишённые собственных кафедр у себя дома, живущие на московское жалованье. Люди без кафедр судят веру семи веков — и налагают анафемы на старый русский обряд, то есть на всё, чем спасалась Русь от крещения до Никона.

А сам Никон? Тот же собор его низлагает. Вчитайся в этот двойной приговор, мы уже видели этот почерк и увидим ещё: анафемы старине — оставить, исполнителя — списать. Таран, пробивший стену, больше не нужен; более того — опасен: слишком много знает и слишком много взял. Никона увозят в Ферапонтов монастырь тем же порядком, каким через полтора века «спишут» Наполеона на остров: работа принята, работник ликвидирован как фигура. [Д]15

Где в этот момент Рим? На престоле Александр VII — имя противостояния властелину, и он занят по назначению: мерится с Людовиком XIV и униженно проигрывает ему Пизанский договор. Папе не до Москвы — а московская операция не сбивается с шага: гастролёров нашли, провезли через полконтинента, содержали, приговор согласовали, исполнителя списали. Так не выглядит инерция — инерция не платит жалованья и не согласовывает приговоров. Так выглядит продолжающаяся работа: постоянное курирование и регулярная касса, которым безразлично, чем занят человек на престоле. Отметь это наблюдение — оно из важнейших в книге: операция идёт, когда папе некогда. Значит, ведёт её тот, кто не выбирается конклавом. Мы вернёмся к этому в финале. И чтобы не оставалось сомнений, чьи это кадры: хорват Юрий Крижанич, миссионер Конгрегации Пропаганды веры, пойман в Москве и сослан в Сибирь ещё в 1661-м. Поток шёл непрерывно; Арсений — тот, кто прошёл. [Д]

Два костра и один гроб.

Теперь финал операции — 1682 год, и мы разложим его по месяцам, потому что месяцы здесь кричат.

Январь 1682-го. Собор при молодом царе Фёдоре Алексеевиче отменяет местничество, и разрядные книги — росписи родов, службы, старшинства, вся генеалогическая память государства — торжественно преданы огню. Вспомни, с чего начиналась наша первая глава: Иван IV создал «Государев родословец», хранилище крови. Через сто тридцать лет наследники подменённого трона жгут хранилище. Кровь больше нельзя предъявить — предъявлять нечего. [Д]16

14 апреля 1682-го. В Пустозерске сожжён в срубе протопоп Аввакум — последний великий голос старой веры, пятнадцать лет писавший из земляной ямы так, что его листы расходились по всей стране. Книги родов сожгли в январе — голос веры сожгли в апреле. [Д]17