Теремок. Перезагрузка

Роман Медведев

Теремок. Перезагрузка

ТЕРЕМОК. ДЕЛО № 1

Лесной детектив

Пролог. Деревянный труп

Дождь в то утро лил такой, что даже улитки жаловались на сырость. Я, Филин Филиппыч Сычов, частный детектив с сорокалетним стажем и хроническим недосыпом, сидел в своём дупле на Старом Дубе и медитировал над чаем из желудей, когда постучали. Три коротких, потом один длинный удар кольца в дверь. Обычно так стучат очень воспитанные звери.

— Входите, — сказал я, не открывая глаз.

Вошёл Ёж Игнатьич, участковый инспекции порядка, весь мокрый и колючий, как всегда, но сегодня колючий вдвойне.

— Филиппыч, беда, — сказал он и уронил на стол мокрый лист лопуха, служивший участковому шляпой. — Теремок разрушен.

Я приоткрыл один глаз.

— Тот, что на поляне у Кривой Берёзы?

— Он самый. В щепки. В труху. Живого места не осталось. Хотя вру… труба целёхонькая, торчит, как памятник самой себе.

Я открыл второй глаз. Это меняло дело. Теремок на поляне у Кривой Берёзы был не просто домиком, а местной достопримечательностью, символом лесного добрососедства, братства и, чего уж там, предметом зависти половины обитателей леса. По слухам, в нём успели пожить аж пятеро: Мышка-норушка, Лягушка-квакушка, Зайчик-побегайчик, Лисичка-сестричка, Волчок-серый бочок и, наконец, попытался и шестой — Медведь Михал Потапыч.

— И что, есть виновник погрома? — спросил я, потянувшись за плащом.

— Есть, — вздохнул Ёж. — Есть свидетели и даже отпечаток. Вернее, отпечаток —это мягко сказано. Там весь теремок и есть сплошной отпечаток.

— Чей?

— Медвежий, Филиппыч. Медвежьего зада, если точнее. Все звери в один голос кричат: Михал Потапыч раздавил теремок. Дело, можно сказать, закрыто, оставалось только оформить протокол.

— Если дело можно закрыть, — сказал я, поднимаясь со своего насиженного кресла, — значит, кто-то очень хочет, чтобы это произошло побыстрее. В моей практике, Игнатьич, чем очевиднее виновный, тем интереснее вопрос: кому выгодно, чтобы всё выглядело очевидным?

Ёж посмотрел на меня так, как смотрят все участковые на частных детективов: с уважением и лёгким раздражением одновременно.

— Значит, идём смотреть, Филиппыч?

— Идём, — ответил я и надел шляпу и плащ, — И по дороге расскажи мне всё, что знаешь про этот теремок. С того дня, как в нём первой поселилась Мышь… а то я что-то уже запамятовал: склероз подкрался неожиданно...

Место преступления

Поляна у Кривой Берёзы встретила нас скорбной тишиной и запахом древесной трухи. То, что раньше было теремком с расписными наличниками и печной трубой (труба, к слову, торчала из груды брёвен, как единственный уцелевший зуб), теперь напоминало преднамеренно раздавленный пирог.

Заложив крылья за спину, я обошёл руины по кругу. Эту фишечку с крыльями я перенял у своего учителя, старого Ворона Аристарха Кузьмича, уже покойного… Царствия ему небесного!

Я вынул из кармана свой зоркий третий глаз — лупу, доставшуюся мне в наследство от Ворона, и присел на корточки у груды останков теремка.

— Обратите внимание, Игнатьич, брёвна треснули не сверху вниз, как было бы, если кто-то тяжёлый сел на крышу, а разошлись по шву. Как будто домик готов был развалиться ещё до того, как на него сели. И… гляньте-ка, в древесине муравьиные ходы!

— То есть? — Ёж сморщил нос, отчего стал похож на вопросительный знак.

— То есть, дорогой Игнатьич, возможно, что наш подозреваемый Медведь просто оказался в нужном месте в неправильное время. Или в неправильном месте в нужное для кого-то время.

Я поднял с земли щепку и понюхал её. Пахло смолой, сыростью и, что странно, чем-то сладковатым.

— Мёдом, что ли, помазано? — удивился я.

— Ну ещё бы, Филиппыч, тут же Медведь сидел! А его шкура, включая пятую точку, вся медком и пропахла. Жаловались, что он в ближайшей деревне пасеку вскрыл.

— Эх, дружище, в нашем случае не просто запах, но и наличие мёда на щепке с внутренней стороны сруба. Впечатление, что кто-то мазал стены. И это явно не следы неуклюжего зада Потапыча.

Ёж почесал коротенькой лапкой затылок, уколовшись при этом о собственные торчащие во все стороны иголки, что было для него обычным делом.

— А может, кто-то хотел, чтобы сюда потянуло Медведя. Мёдом, Игнатьич, медведей и приманивают, — продолжил я задумчиво, — в прошлом году двоих в зоопарк так и выловили.

Я выпрямился и посмотрел на поляну. Вокруг нас, в кустах, за пеньками и из-под листьев, начинали появляться любопытные морды. Весь лесной народ уже прослышал о трагедии и рвался поделиться версиями.

— Что же, — сказал я, вынув из внутреннего кармана плаща потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. — Сначала уточнения для протокола. Кто первый заселился в теремок?

— Мышка-норушка, — ответил Ёж. — Она его, собственно, и нашла. Пустой стоял, ничей.

— Отлично. С неё и начнём.

Мышка, которая знала слишком много

Мышка-норушка оказалась особой нервной, суетливой и до крайности говорливой, как все свидетели, которые больше всего на свете боятся оказаться подозреваемыми.

— Я тут ни при чём! — заявила она, едва усевшись на пенёк напротив меня. Хвост её метался из стороны в сторону, как маятник у часов, которые вот-вот пробьют полночь. — Я самая маленькая! Что я могла раздавить, я сама чуть не потерялась в этом тереме!

— Никто вас и не обвиняет, — успокоил её я, хотя за годы практики выучил: кто первым кричит «я не виноват», обычно первым и знает, кто виноват на самом деле. — Расскажите мне, как вы нашли теремок.

— Бегу я, значит, по поляне, — затараторила Мышка, — а тут теремок стоит. Пустой-препустой. Я и говорю: «Терем-теремок, кто в тереме живёт?» Никто не отзывается. Я и продолжила: «Повернись ко мне передом, а к лесу задом».

— И он повернулся?

— Да что вы! Это же иносказательно, как в сказке. Открыла скрипучую дверь и вошла.

— И стали жить в нём одна?

— Одна, ага. Хорошо жила, спокойно. Тишь да гладь да божья благодать.

— А потом?

— Потом Лягушка пришла проситься.

— Легко пустили?

Мышка замялась, глазки-бусинки забегали.

«Волнуется, — подумал я, — и это весьма подозрительно».

— Ну... не сразу, — Мышка отвела взгляд. — Я сперва не хотела. Но она такая настойчивая оказалась, всё квакала под окном, спать не давала. Пришлось пустить.

Я записал показания в блокнот и поставил рядом маленький вопросительный знак. Первая деталь, не сходящаяся с официальной версией леса, что все звери жили в теремке душа в душу.

— А когда теремок рухнул, вы видели Медведя? Как это было?

Мышкины усики затряслись.

— Ой, я в это время как раз в кладовке была. Ничего не видела! Только грохот слышала. И всё вдруг рухнуло, я еле выскочить успела через щёлку под порогом!

— Интересно, что вы оказались в кладовке именно в тот момент. У вас там что, важные дела были?

— У мышей всегда важные дела. Зерно я перебирала — запасы на зиму! — огрызнулась Мышка, и глазки забегали ещё быстрее.

— Я вижу у вас на лапке засохшее янтарное пятнышко.… и от него исходит запах гречишного мёда. Кто предложил идею намазать брёвна мёдом? — спросил я, подавшись вперёд.

Мышка застыла. Она растерялась бы меньше, если бы я вытащил из шляпы дрессированного кролика, а не вопрос, на который у неё не было заготовленного ответа.

— Лиса, — пискнула она еле слышно.

— И зачем?

— Сказала, что мёд для уюта. У дома должен быть запах. Тёплый. Сладкий. Дом без мёда — это не дом, а просто коробка с крышей. И ещё сказала, что с мёдом аура будет как в лучших домах Лондона.

— И вы поверили?

— Ну... — Мышка смутилась. — В Лондоне я не была, а она, плутовка, красиво говорит.

И это было правдой. Лиса всегда говорила красиво. Некоторые говорят красиво, чтобы убедить. Лиса — чтобы направить туда, куда ей выгодно.

— И вы решили устроить уют с помощью мёда?

— Да.

— Чужого мёда?

Её уши чуть дёрнулись. Хвост, до этого неподвижный, начал нервно скручиваться тонкой пружинкой.

— Ничего подобного! — возмутилась Мышка. — Он был у нас в кладовке. Значит, общий.

— А кто его туда принёс?

Мышка замолчала, потупив взор.

Вот тут я уже окончательно понял: если она и не украла мёд, то точно знает, кто это сделал.

— Мышка, — сказал я мягко, — не надо изображать невинный вид, что вы здесь случайно мимо проходили.

— Я не хотела ничего плохого, — пробормотала она.

— Фёкла!

Она вздрогнула.

Да, я уже знал, что её зовут Фёкла, хотя звериный мир почему-то считал, что «Мышка-норушка» звучит солиднее. Но в расследовании имя важно, потому что на него реагируют быстрее.

Но с Мышкой всё произошло наоборот. От неожиданности она застыла, как будто я произнёс не её имя, а обвинительный приговор, и, ничего не ответив, шмыгнула в ближайшую норку.

Я посмотрел на Ежа, а он только растерянно развёл лапками.

— Игнатьич, запишите: Мышка — свидетель ненадёжный. Кандидат в подозреваемые.

Лягушка-скандалистка

Лягушку-квакушку мы нашли у ручья. Она сидела на кочке, вытянув задние лапки и сложив передние на животе, совсем как старшая родственница, приехавшая на семейный совет контролировать, чтобы никто не переборщил с истерикой. Взгляд у неё был цепкий, голос на столько уверенный, что становилось ясно: если Лягушку и уличить в чём-то, то уж точно не в скромности.

— Спрашивайте, — великодушно разрешила она.

— Как вы попали в теремок?

— Постучалась и вежливо попросилась. Как всякий культурный житель леса.

— Мышка утверждает, что вы квакали под окном и спать не давали, пока она не согласилась.

Лягушка фыркнула. Громко, насколько вообще может фыркать лягушка.

— Мышка вечно всё преувеличивает. Я просто настойчиво выражала своё желание жить в тереме. У меня, между прочим, были на это основания. Пруд, в котором я жила раньше, обмелел. Мне нужно было новое жильё, а этот теремок стоял на отличном месте рядом с ручьём.

— Ах вот оно что! — ухнул я. — Значит, вы выбрали теремок не случайно, а из-за близости к воде.

— Ну разумеется! Я же не сухопутная какая-нибудь тварь! Я комфорт люблю.

Я сделал пометку: мотив для вселение у Лягушки был — удобное расположение теремка. Не убийственный мотив, прямо скажем, но в моей практике дома не разваливаются из-за одной причины. Обычно их разваливает целая цепочка маленьких мотивов, наложенных друг на друга, как блины на тарелку в Масленицу.

— Расскажите, как пришёл Заяц.

— Заяц? Говорит, бежал от матёрого лиса, попросился переночевать. Мы его и пустили. Он тихий, я его почти и не запомнила.

— А Лису вы запомнили?

Тут лягушачьи глаза как-то нехорошо заблестели.

— Лису — да. Лису я запомнила отлично. Хитрая бестия! Вы знаете, она в теремок не сразу попросилась. Она сперва вокруг него кругами ходила три дня и всё облизывалась.

Я эффектно поднял бровь, насколько это вообще возможно у филина (репетировал перед зеркалом).

— Три дня кругами?

— Три дня! Я видела из окна. Всё что-то высматривала, вынюхивала. А потом уже, на четвёртый день, постучалась вежливенько так: «Пустите Лисичку-сестричку». Ну и пустили, кто же знал...

Это была первая по-настоящему интересная деталь за всё утро. Лиса не просто попросилась в теремок, она предварительно вела разведку. Три дня — солидный срок для простого любопытства.

— Последний вопрос, Лягушка. Кто первый предложил намазать стены мёдом?

Лягушка моргнула нижним веком. Была она единственным существом в окру́ге, способным на такой трюк, и это всегда производило неприятное впечатление.

— Мёдом? Первый раз слышу. У нас в тереме мёда отродясь не водилось, он же не улей на пасеке.

Я поблагодарил её и отпустил. По дороге к следующему пеньку я шепнул Ежу:

— Заметьте, Игнатьич: Мышка знала про мёд и делала вид, что не знает. Лягушка искренне не знала. Значит, затея с мёдом появилась позже, чем поселилась Лягушка. Кто-то принёс эту затею в теремок вместе с собой.

Зайчик-побегайчик и его алиби

Заяц оказался, как я и предполагал по рассказам, самым нервным свидетелем из всех, но по совершенно другой причине, чем Мышка. Мышка боялась, что её заподозрят. Заяц боялся вообще всего на свете и от этого выглядел до странности честным: слишком напуган, чтобы врать складно.

— Я- я-я ни при чём, я даже не видел, как всё случилось, меня там не было! — выпалил он, прежде чем я успел задать хоть один вопрос.

— А где вы были?

— Убежал! За два дня до того, как теремок рухнул, убежал! Понимаете, там становилось тесно, ужасно тесно, а я не люблю тесноту, у меня от неё лапы потеют, а когда у зайца потеют лапы, это очень плохой знак...

— Заяц, — сказал я как можно спокойнее, — почему вы ушли именно за два дня?

Заяц замер, будто увидел лису, хотя лисы поблизости не было, если не считать той, которая скоро должна была занять этот самый пенёк.

— Потому что... потому что Волк пришёл.

— И что с того, что пришёл Волк? Он вас обидел?

— Нет, что вы, Волк, вообще-то, вежливый, тихий такой. Только он... — Заяц понизил голос до дрожащего шёпота, — он всё время выходил по ночам. Сначала я думал, что на луну повыть, но нет… Он бродил вокруг теремка и что-то вынюхивал. Вынюхивал в прямом смысле слова.

— В брёвнах? — переспросил я, почувствовав, как дело, как тесто под скалкой опытной хозяйки, начинает обретать форму.

— Ну да! Он бормотал что-то вроде «пропитались уже, наверное, и скоро дозреют». Я тогда подумал: мало ли… может моего дозревания до убойного веса ждёт… у волков свои причуды, и решил, что лучше мне уйти, пока цел. Ушёл к своей тётке за Осиновую рощу.

Я подался вперёд.

— «Пропитались, скоро дозреют» — вы уверены, что слышали именно эти слова?

— Ну... не дословно, но что-то очень похожее! Я половину слов не разобрал, у меня уши от ужаса сами собой к щекам прижались.

Тем не менее эта информация оказалась золотом. Значит, Волк интересовался, «пропитались» ли брёвна теремка. Пропитались чем? Конечно же, мёдом! А то чем ещё?

— Скажите, Заяц, а вы видели, кто мазал стены мёдом?

Заяц вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте.

— Откуда вы знаете про мёд?!

— Значит, видели.

— Не видел! То есть... я видел один раз ночью в окно, как Мышка тащила в зубах что-то липкое и жёлтое, размером с неё саму, и заносила это внутрь через щель у порога. Но я подумал, что это просто её запасы, мыши же вечно что-то тащат, к зиме готовятся.

Вот и появилась первая настоящая улика против Мышки.

— И не вышли посмотреть?

Зайчик взглянула на меня почти с жалостью.

— Это лес, детектив. Если каждый раз выходить посмотреть, кто там шуршит, можно вообще спать не ложиться. Это вам филинам и совам хорошо — вы днём отсыпаетесь...

Игнатьич согласно кивнул.

Я поблагодарил Зайца, и он тут же ускакал прочь, словно боялся, что за его признание кто-то пульнёт в него шишкой.

— Ну что, Игнатьич, — я захлопнул блокнот. — Мышка таскала мёд в теремок. Волк интересовался, «пропитались» ли брёвна. Складывается интересная картина, не находите?

— Думаете, они сговорились? — спросил Ёж, наморщив нос.

— Пока рано делать выводы. Идёмте к Лисе. У неё, если помните, было целых три дня разведки перед заселением.

Лисичка-сестричка знает цену информации

Лиса встретила нас с той особой любезностью, которая у лис всегда означает: «мне есть что скрывать, но я умнее вас, поэтому расслабьтесь».

— Господин детектив, — промурлыкала она, изящно раскинув рыжий хвост на пенёк, как будто подготовилась позировать для портрета. — Наслышана о вашей репутации. Говорят, вы раскрыли дело за один вечер о пропавшем сыре в Бобровой норе.

— За два, — поправил я.

Лиса улыбнулась одними уголками рта, подобной улыбке мог бы позавидовать любой профессиональный карточный шулер.

— Расскажите мне, Лисичка, почему вы три дня кружили вокруг теремка, прежде чем попроситься на постой.

Губы её чуть дрогнули, почти незаметно, но я слишком стар и опытен, чтобы упустить такой знак.

— Я осторожная особа, — сказала она наконец. — Прежде чем куда-то вселяться, я предпочитаю изучить обстановку. Мало ли какие соседи, мало ли что за домик: в вдруг там блохи водятся?!

— И что вы изучили?

— То, что домик стоит на хорошем месте, — она снова улыбнулась, теперь шире, — отличный вид на ручей. Идеальное место для... как бы это сказать... долгосрочного вложения.

— Вложения? — переспросил я. — Странное слово для описания дома, в котором собираешься просто жить.

Лиса только пожала плечами. И в этом была вся суть лисьей философии: «я скажу ровно столько, сколько мне выгодно, и ни словом больше».

— Хорошо, — сказал я, меняя тактику. — Тогда расскажите мне про Барсука.

Тут уже дрогнули не только губы, но и хвост, до этого лежащий изящно и совершенно неподвижно.

— Откуда вы... — начала было Лиса и тут же осеклась, взяв себя в лапы. — Не понимаю, о чём вы… какой такой Барсук? Страховой агент не проживал с нами.

— Игнатьич, — сказал я, не отрывая взгляда от Лисы, — а ведь я ничего не говорил про должность Барсука. Занятно, что Лисичка так отреагировала. Может, дом был застрахован?

Ёж, до этого честно записывающий показания, поднял голову с удивлённым видом: он тоже впервые слышал о Барсуке в этом деле. Да, это был мой маленький трюк, старый как лес: поймать подозреваемого на удочку, назвав недоказанный пока факт с полной уверенностью и посмотреть, как «рыбка» отреагирует.

Лиса поняла, что попалась, но виду не подала, и это делало ей честь как профессиональной плутовке.

— Хорошо, — вздохнула она наконец, — Барсук действительно приходил к нам. Дней за десять до... до происшествия. Предлагал застраховать теремок «от непредвиденных случаев». Говорил, время сейчас такое: то дерево подгниёт, то зверь неаккуратный залезет… А недвижимость в наше время в цене, тем более приватизированная.

— И вы согласились?

— Не я, — поспешно ответила Лиса. — Я вообще не хозяйка теремка, если вы забыли, я там просто жила, как и все. Спросите Волка, это он с Барсуком разговаривал дольше всех.

— Отлично, — сказал я вставая. — Мы как раз к нему и направляемся.

Волчок-серый бочок и разговор о деловых интересах

Волк оказался немногословным типом с тяжёлым взглядом. Он присел у пня так, чтобы в любой момент мог сорваться с места: или напасть, как охотничий пёс, или убежать, как трусливый шакал… и никогда не поймёшь, какой вариант был вероятнее в этом случае.

— Что вам нужно, Филин? — спросил он вместо приветствия.

— Правда, — коротко ответил я. — Расскажите про Барсука.

Волк смерил меня долгим взглядом, потом всё-таки заговорил, взвешивая каждое слово, как будто оно могло стоить ему шкуры.

— Барсук — страховой агент. Пришёл к нам, предложил застраховать теремок. Я слушал, потому что мне было интересно, как это работает. Вот и всё.

— Заяц утверждает, что вы по ночам ходили вокруг дома со словами «брёвна пропитались и скоро дозреют». Что это значило?

Волк неожиданно фыркнул с натянутым смешком, хотя ни капли веселья в его глазах не наблюдалось.

— Заяц вечно всё не так понимает, у него от страха уши в трубочку сворачиваются.

— Продолжайте.

— Мышь притащила банку мёда. Между прочим, украла её у Медведя из его кладовой в дальнем овраге, пока Потапыч спал. И начала мазать мёдом стены изнутри. Я спросил, зачем. А она мне и говорит: хочет, чтобы Медведь учуял любимый запах и сам напросился к нам в теремок. Мол, он точно защитит теремок от тех, кто на него позарится. И тогда не будут приходить чужаки клянчить ночлег, и непорядочные агенты не станут настаивать на страховке теремка за баснословный взнос… Мол, за медвежьей-то спиной спокойнее будет.

Вот теперь картина вставала на место, как последний кусочек мозаики. Мышка хотела приманить Медведя, чтобы использовать его как живую бесплатную охранную систему.

— А при чём тут «скоро дозреют»? Дозреют до чего? До подписания страховки?

Волк усмехнулся, на этот раз без злобы, скорее с усталым сарказмом, давно смирившись, что его вечно не так понимают.

— Я говорил про брёвна, которые Мышь без конца поливала мёдом то с одной стороны, то с другой, экспериментировала, где лучше пахнет. Вот и бормотал себе под нос: мол, скоро уже пропитаются насквозь и мёдом за версту разить будет, вот тогда Медведь точно дозреет и придёт. Дурак Заяц решил, что я замышляю что-то зловещее.

— А Барсук? Он знал про план с мёдом?

Волк призадумался впервые за весь разговор.

— Барсук знает про всё, что происходит в этом лесу. Такая у него работа. Он приходил не раз. И, помнится, очень одобрительно отнёсся к идее с мёдом. Даже подсказал, где Потапыч хранит мёд погуще.

Тут-то у меня и созрела гипотеза, от которой в перьях начало покалывать. А это верный знак того, что дело близится к разгадке.

— Последний вопрос, Волк. Если Барсук предлагал застраховать теремок «от непредвиденных случаев», не уточнял ли он, часом, кто здесь главный, на кого оформлено, а кто просто проживает?

— Уточнял.

— И что вы ответили?

— Что я здесь не главный. И если он хочет выяснить, на кого оформлен теремок, пусть сначала перестанет делать вид, что пришёл с благой целью. И ещё… что я своей выгоды от сделки не вижу.

— А он?

— А он сказал, что «всё можно уладить».

Это был один из тех ответов, которые в лесной практике всегда звучат умнее, чем кажутся. Потому что часто именно тот, кому «всё можно уладить», потом оказывается в центре самой мутной истории.

— Волк, а кто-нибудь из вас вообще читал документ?

Он хмыкнул.

— А вы думаете, кто-нибудь у нас любит читать то, что подписывает?

— Вы — нет?

— Я хотя бы спрашиваю. Лиса обсуждает. А остальные думают, что раз бумага тонкая и не пахнет, значит, она неопасная.

Игнатьич тихо пробормотал:

— Это, между прочим, очень по-людски.

Волк довольно кивнул, будто это было комплиментом лично ему и посмотрел на Игнатьича долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение.

Я захлопнул блокнот.

— Игнатьич, кажется, нам пора нанести визит Барсуку.

Барсук — страховой агент

Барсук занимал самую солидную нору во всём лесу с отдельным кабинетом, стойкой из берёзовой коры для документов и табличкой на входе: «Барсук Б.Б. Страхование лесной недвижимости от всех случаев. Приём по вторникам и четвергам».

Сегодня был понедельник, но мы всё равно вошли без стука.

— А, детектив, — Барсук ничуть не удивился нашему визиту, что уже само по себе было подозрительно. — Наслышан о вашем расследовании. Присаживайтесь. Чаю?

— Обойдёмся, — сказал я и присел на предложенный табурет из пня. — Расскажите мне про страховку теремка.

— Обычное дело, — Барсук пожал плечами с той же деланной небрежностью, что и Лиса. Видно, они учились этому жесту в одной школе. — Стандартный полис. Домик застрахован на случай пожара, наводнения, ну и, конечно же, обрушения.

— И кто оформил этот полис?

— Формально — все жильцы теремка сообща. Ну а фактически роспись поставили те, кто умеет писать. То есть я и Лиса, остальные просто приложили лапы для отпечатка.

— Сумма страховки большая?

Барсук слегка поёрзал на стуле из желудёвой скорлупы.

— Достаточная, — уклончиво ответил он.

— Настолько достаточная, что вам было выгодно, чтобы теремок именно обрушился, а не сгорел, скажем, или не подмок?

Его полосатая морда слегка побледнела.

— На что вы намекаете, детектив?

— На то, что вы, Барсук Борисович, через Лису подсказали Мышке идею с мёдом. Более того, навели её, где раздобыть мёд погуще, как любит Михал Потапыч. Вы прекрасно понимали, что мёд приманит Медведя — самого тяжёлого обитателя в лесу. Вы знали, что теремок построен из не самых прочных брёвен и попросту не выдержит медвежьего веса. И, что самое важное, при обрушении здания страховая выплата втрое больше обычной.

Барсук молчал, нервно постукивая когтем по столешнице.

— Более того, — продолжал я, —Вы всё просчитали заранее, как хороший инженер… Только инженер с другой стороны баррикад: не построить дом прочнее, а точно знать, когда и как он рухнет.

— Это всё домыслы! — не выдержал Барсук. — Я не заставлял Мышь мазать стены мёдом! Не я звал Медведя в гости!

— Верно, — согласился я. — Вы никого не заставляли. Вы просто создали условия, при которых цепочка мелких, вполне невинных на первый взгляд решений привела к ровно тому результату, который был выгоден лично вам. Классическая схема, Барсук Борисович. Никто конкретно не виноват, но по совокупности дом разрушен из-за Мышкиной хитрости, Лисьего делового интереса, Заячьего безразличия, Волчьего любопытства и Межвежьей неуклюжести.