В начале было Слово

Их было человек тридцать, может сорок. Стояли полукругом у подножия – мужчины впереди, женщины сзади, дети – между ногами, как кошки. Лица – ожидающие, открытые, голодные. Не голодные едой – голодные тем, что Гершон обычно давал им у костра: словами, которые заполняют пустоту, ответами, которые позволяют не думать. Но Гершон стоял в стороне – скрестив руки на груди, опираясь плечом о камень, и от него пахло полынью, и лицо его было непроницаемым, и я знал, что он против, и знал, что он не остановит, потому что Гершон был из тех людей, которые позволяют другим ошибаться, если считают, что ошибка – единственный способ научиться.

Старик из первого ряда – тот же, что был на рынке, сухой, с палкой, – выступил вперёд и спросил:

– Что там?

– Закон, – сказал я.

– Чей закон?

– Б-божий.

– А кто такой Бог?

Я замолчал. Стилос в моей руке – нет, стилоса не было, стилос остался на холме, рядом с козой, а в руке были скрижали, и они были тяжёлые, и пальцы побелели от каменного края, и мне хотелось положить их на землю и уйти обратно на холм, к козе, к тишине, к тростинкам, которые ломаются, и линиям, которые ложатся криво, когда сомневаешься.

Но я не положил.

– Бог, – сказал я, и голос мой не дрогнул, потому что дрожал я внутри, а снаружи держался, как держится стенка колодца, которую Шимон никогда не починит, – на одной привычке и упрямстве, – Бог – это т-тот, кто отвечает, когда ты спрашиваешь «зачем».

Они не поняли. Я видел по лицам – по сдвинутым бровям, по открытым ртам, по глазам, в которых вопрос не погас, а перешёл на другой уровень, как переходит огонь с одной ветки на другую, не потухая, а меняя форму.

Но они приняли. Не поняли – но приняли. Потому что слова звучали правильно, и ритм был правильный, и скрижали были тяжёлые, а тяжёлое – значит настоящее (Шимон был прав: люди ценят то, что стоит усилия), и утро было прохладное, и роса блестела на камнях, и всё вместе – слова, камень, роса, прохлада, тяжесть – создавало ощущение, что это не человек принёс закон, а закон нашёл человека, и через него – пришёл к людям, и человек – всего лишь посредник, сосуд, инструмент, тростинка, через которую дует ветер, и звук, который получается, – не его.

Из-за моей спины раздалось блеяние. Коза, которая перестала подниматься на холм на двадцатый день, стояла позади меня и жевала ремешок моей сандалии, и нижняя челюсть ходила из стороны в сторону, и глаза смотрели на толпу с тем же выражением, с каким смотрел козёл на камне в самом начале, – невозмутимо, бородато, с полным отсутствием интереса к богословским вопросам.

Кто-то в толпе засмеялся. Кто-то зашикал на засмеявшегося. Ребёнок потянулся к козе. Мать оттащила ребёнка. Коза дожевала ремешок и перешла к мешку с табличками.

Я отодвинул козу, сел на камень и начал читать.

***

Читал я до вечера. Не потому что текст был длинный – можно было уложиться за час, – а потому что после каждого отрывка люди задавали вопросы, и вопросы множились, как блохи на козьей шерсти, и каждый вопрос рождал три новых, и к полудню я понял, что записанное ничем не лучше устного в одном отношении: и то, и другое порождает вопросы, только устное – разные, а записанное – одинаковые, потому что текст один, и все спрашивают об одном и том же.

– Если Бог создал мир за семь дней, что он делал до этого? – спросил кто-то.

– Если человек из глины, почему он не размокает под дождём? – спросил другой.

– Если из ребра – почему у мужчин все рёбра на месте? Я считал, – спросил третий, и это был Шимон, и он ухмылялся, и камешек в его руке сверкал на солнце, как маленький дразнящий глаз.

Гершон стоял в стороне и молчал. Молчание его было громче всех вопросов вместе взятых, потому что молчание Гершона – это не отсутствие слов, а присутствие невысказанного, которое давит на воздух, как давит на уши вода на глубине.

Я отвечал. На каждый вопрос – ответ, на каждый ответ – новый вопрос, и к вечеру я охрип, и горло болело, и заикание усилилось, потому что заикание усиливается, когда я говорю то, во что не верю, а верил я всё меньше с каждым ответом, потому что каждый ответ был ещё одной ложью, наложенной на предыдущую, как таблички в мешке – одна на другую, и мешок тяжелел, и лямка врезалась, и плечо ныло.

Вечером, у костра, когда люди разошлись и унесли мои слова в свои шатры, как уносят угли для домашнего очага, – Гершон подошёл.

– Ну? – сказал я.

Он молчал. Смотрел на огонь, и отблески плясали на его лице, и жёлтые глаза были почти оранжевыми, и запах полыни мешался с запахом дыма, и я ждал приговора, как ждал тогда, на холме, когда он читал написанное через моё плечо и шевелил губами.

– Работает, – сказал он наконец.

– Работает – это «п-правильно»? Или работает – это «красиво»?

– Работает – это «работает». Люди поверили.

– Люди поверили в ложь.

Он присел рядом, и кости хрустнули – привычка, не возраст, – и положил руку мне на плечо, и рука была тяжёлая и тёплая, и пахла полынью.

– Люди поверили в историю, – сказал он. – А история – это не ложь и не правда. Это то, что мы решили помнить вместе.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что разница есть и должна быть – между тем, что было, и тем, чего не было, между фактом и выдумкой, между свидетельством и сказкой. Но промолчал, потому что Гершон был прав так, как бывают правы люди, которых невозможно переспорить: не логикой – присутствием.

Коза пришла к костру и легла у моих ног, положив голову на скрижали, которые я не донёс до шатра и оставил на земле. Скрижали были тёплые от дневного солнца, и коза лежала на заповедях, и заповеди ей не мешали, и она не мешала заповедям, и в этом было что-то утешительное, хотя я не мог объяснить, что именно.

Может быть – что камню всё равно, кто на нём лежит: человек, коза или Бог. Камень – честнее всех нас.

Глава пятая

Тот, кто не поверил

Эвен пришёл с побережья в конце лета, когда воздух над лагерем дрожал от жары и даже козы прятались в тени, лёжа на боку с открытыми ртами, похожие на вывернутые мехи. Он пришёл пешком, с мешком за спиной – от мешка несло рыбой и солью, и запах этот шёл впереди Эвена, как глашатай шёл впереди царя, объявляя о приближении, – только глашатай кричал имя, а мешок кричал рыбой, и лагерные собаки встали и пошли за ним, как паства за пророком, только честнее: собаки хотя бы понимали, зачем идут.

Эвен был широкоплечий, загорелый до красноты, с руками, покрытыми мелкими белыми шрамами – порезы от верёвок, от рыбьих плавников, от ракушек, которые нарастают на днище лодки и режут пальцы, когда их соскребаешь. Волосы его были выгоревшие до белизны, а глаза – узкие, привыкшие щуриться на солнце, отражённом от воды, и от этого прищура казалось, что он всё время смеётся, хотя смеялся он редко. С ним пришла жена – маленькая, тихая, с ребёнком на руках, и ребёнок спал, и сон его был крепче любых слов о Боге – ребёнку было всё равно, куда несёт его мать, если несёт.

Эвен остановился в лагере на три дня. Он пришёл менять рыбу на зерно – на побережье зерно не росло, а рыба водилась, и обмен был справедливый: мешок сушёной камбалы за два мешка ячменя, и оба торговца уходили довольные, считая, что обманули другого, и в этой взаимной уверенности в обмане было больше гармонии, чем во всех моих скрижалях вместе взятых.

На второй вечер Гершон рассказывал у костра.

Нет – не Гершон. Вернее, не совсем. После того как я записал текст и прочитал его людям, произошла странная вещь: Гершон перестал рассказывать свои версии. Не потому что я запретил – я не мог ему запретить, даже если бы захотел, – а потому что текст стал стеной, за которую уже невозможно было вернуться. Люди знали слова наизусть. Дети повторяли их, играя в пыли. Женщины напевали отрывки, как напевают колыбельные, – без мелодии, на одной ноте, монотонно и убедительно. И если бы Гершон рассказал что-то другое, отличное от записанного, его бы поправили. Его, который придумал всё, – поправили бы его собственными словами, записанными моей рукой.

Он это понимал. И молчал. И молчание его в те вечера у костра было такое, что я чувствовал его затылком, как чувствуют сквозняк из щели в стене.

Рассказывал Шимон. Читал по памяти – глиняные таблички были слишком хрупкие, чтобы таскать их к костру, и я запретил выносить их из шатра после того, как чей-то ребёнок уронил одну и она раскололась на три части, и я склеивал её смолой полдня, и руки мои слиплись, и Шимон сказал: «Ты прилип к собственному тексту, Мойша, – в прямом смысле», – и это была единственная шутка Шимона за тот месяц, и она была лучше, чем он думал.

Шимон читал ровно, без гершоновских пауз и переливов, без того магнетизма, который превращал слова Гершона в заклинание. Шимон читал, как читает плотник чертёж: точно, ясно, без украшений. И люди слушали – не так, как слушали Гершона (с открытыми ртами и влажными глазами), а иначе: с кивками, с бормотанием, с тем деловитым вниманием, которое уделяют договору или завещанию. Текст стал текстом. Перестал быть чудом, стал документом. И это было правильно, и это было страшно, и Гершон стоял в стороне, скрестив руки, и я чувствовал его молчание затылком.

Эвен слушал. Сидел на камне у края кострового круга, ноги вытянуты, мешок с рыбой рядом – собаки легли вокруг мешка полукольцом и ждали, как ждут верующие у храма: с терпением и надеждой, хотя храма ещё не было и не будет ещё семьсот лет. Жена Эвена кормила ребёнка, и ребёнок чмокал, и чмоканье перебивало текст, но никто не жаловался, потому что чмоканье живого ребёнка важнее любых слов о Боге, и это понимали все, включая Бога, которого не существовало.

Шимон дочитал. Тишина. Стук дров в костре, искры вверх, шелест ветра в козьих шкурах шатров. Кто-то сказал: «Хорошо». Кто-то кивнул. Кто-то заплакал – женщина в третьем ряду, та самая, которая всегда плакала, при любых словах, при любой истории, потому что у неё умер муж год назад и она плакала обо всём, и слёзы её были не от текста, а от горя, которое пользовалось любым поводом, как вода пользуется любой трещиной.

Эвен встал.

– Звёзды, – сказал он.

Шимон повернулся. Я вздрогнул – потому что Эвен произнёс это слово не как вопрос и не как повторение, а как диагноз. Так врач произносит название болезни: без эмоций, с точностью, которая хуже любого крика.

– В вашем тексте – звёзды, – продолжил Эвен. – После смерти – к звёздам. Верно?

– Верно, – сказал Шимон и посмотрел на меня.

– Я видел, как звёзды падают, – сказал Эвен. Голос его был ровный, как линия горизонта, к которой он привык, глядя в море каждый день. – Ночью, над водой, они срываются и летят вниз. Если звёзды – это души, значит, души тоже падают. А если души падают – зачем мне к ним стремиться?

Тишина стала другой. Не торжественной, как после хорошего рассказа, – неуютной, как после вопроса, на который нет ответа. Женщина в третьем ряду перестала плакать и смотрела на Эвена. Собака у мешка с рыбой подняла голову и навострила уши, как будто вопрос касался и её.

Шимон открыл рот и закрыл. Посмотрел на меня. Я стоял у своего шатра, в тени, и заикание моё рвалось наружу, как рвётся кашель, – потому что ответ у меня был, но ответ был плохой, и я знал, что он плохой, и знал, что Гершон – тот, прежний Гершон, импульсивный, быстрый, – ответил бы лучше, ответил бы не словами, а интонацией, и интонация его была бы убедительнее любых аргументов. Но Гершон молчал, и молчание его говорило: «Ты записал – ты и отвечай».

– Падающие звёзды – не души, – сказал я, выступая из тени, и голос мой звучал тоньше, чем хотелось. – Падающие звёзды – это п-послания. Душа посылает весть, и весть летит к земле, и кто видит – тот получил, и получивший – благословлён.

Эвен смотрел на меня. Прищур его стал уже – щель, через которую виднелись глаза, тёмные, спокойные, как вода в глубоком колодце.

– Удобно, – сказал он. – Что ни спроси – у вас ответ. Падают – послания. Не падают – души. А если бы я сказал, что звёзды мигают, вы бы сказали – моргают. Потому что вы подгоняете ответ под вопрос, а не вопрос – под ответ. А рыбак так не делает. Рыбак знает: рыба либо есть, либо нет. И если нет – нет. Никакие слова не положат рыбу в сеть.

Он поднял мешок – собаки вскочили, – перекинул через плечо, жена встала с ребёнком, ребёнок проснулся и заплакал, и плач его был единственным честным звуком у этого костра: ребёнок плакал не от слов, а от голода, и голод – реальнее звёзд.

– Ваш Бог – для тех, кому нечего делать, – сказал Эвен, уже уходя, не оборачиваясь, и голос его звучал не зло, а равнодушно, как звучит голос человека, которому предложили товар и который отказался, не потому что товар плохой, а потому что не нужен. – А мне есть чем заняться. Утром – сети. Днём – лодка. Вечером – рыба. Между рыбой и звёздами я выбираю рыбу. Рыбу можно съесть.

Он ушёл в темноту, и жена ушла за ним, и ребёнок замолчал – качка материнского шага убаюкивала лучше любой колыбельной, и собаки проводили мешок с рыбой скорбным взглядом и легли обратно, и пустота от ухода Эвена была ощутимой, как пустота от вырванного зуба: место есть, а зуба нет, и язык тянется проверить, и каждый раз – больно.

Утром за Эвеном ушли ещё три семьи. К обеду – ещё четыре. К вечеру лагерь поредел на десять шатров, и пустые места стояли, как проплешины на голове, – с кольями, с ямами от кострищ, с забытыми вещами: миска, детский башмак (один, левый – всегда левый, правые не забывают), обрывок верёвки, дырявый бурдюк. Женщина стояла у пустого места, где был шатёр её сестры, и не плакала – смотрела, и взгляд её был хуже слёз, потому что слёзы кончаются, а взгляд – нет.

***

Я пошёл за Эвеном.

Не чтобы вернуть – я знал, что рыбака не вернёшь словами, как знал, что рыбу не поймаешь сетью из слов. Пошёл – чтобы понять. Потому что Эвен сказал вещь, которая не давала мне покоя: «Вы подгоняете ответ под вопрос». Он был прав. Именно это мы делали – и именно это я пытался остановить, записав один текст вместо тысячи версий. Но текст не помог. Текст ответил на вопросы тех, кто хотел ответа. А Эвен не хотел ответа. Эвен хотел рыбу.

Дорога к побережью заняла два дня – по каменистой тропе, через холмы, мимо деревень, в которых я бывал десятки раз и из которых уходил десятки раз, меняя имена и сандалии. На подходе к морю воздух изменился: стал солёным, влажным, с привкусом водорослей и чего-то йодистого, живого, и я вдохнул полной грудью, и лёгкие расправились, как расправляется парус, которому наконец дали ветер, и я понял, почему Эвен выбирает море, а не пустыню: пустыня – пуста, море – полно, и в полноте моря нет места для вопросов, потому что каждая волна – ответ, и ответов столько, что вопросы тонут.

Я нашёл Эвена на берегу. Он сидел на корточках у перевёрнутой лодки и конопатил днище – вбивал паклю в щели деревянным молотком, ритмично, сосредоточенно, и каждый удар звучал как точка в конце предложения. Лодка была старая, с облупившейся краской – красной когда-то, сейчас – бурой, и на борту было нацарапано имя, стёршееся до двух букв: «Э» и «н», – может, «Эвен», а может – «Эна», имя его матери, или «Энош», имя деда, или ещё что-то, потому что имена на лодках стираются так же, как имена в памяти, – не целиком, а по буквам, и последними уходят согласные, потому что согласные – кости слова, а кости держатся дольше мяса.

Рядом плескались дети – двое, мальчик и девочка, голые, загорелые, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Мальчик бросал камни в воду – плоские, плашмя, и они подпрыгивали: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь подпрыгиваний. Я усмехнулся: даже камни знают, что семь – священное число.

Жена Эвена жарила рыбу на плоском камне у воды. Запах шёл оттуда невыносимо вкусный – рыба, соль, горячий камень, дым от сухих водорослей, которые она использовала как топливо, – и я сглотнул: в лагере мы ели ячменную кашу с маслом, а здесь – рыбу, и рыба была настоящей, как море, как соль, как ветер, и каша рядом с ней казалась тем, чем, по мнению Эвена, были мои слова, – суррогатом, заменой, пустотой, притворяющейся полнотой.

– Мойша, – сказал Эвен, не поднимая головы от лодки. Он узнал меня по шагам, или по запаху (я пах пустыней и козьим молоком – антипод его рыбы и соли), или просто видел краем глаза и не удивился – рыбаки не удивляются: они видят, как рыба выпрыгивает из воды и летит, и после этого ничто не удивляет.

– Эвен.

– Вернуть пришёл?

– Понять.

Он поднял голову. Молоток замер в руке. Посмотрел на меня – прищур, щель, тёмные глаза, спокойная вода колодца.

– Что тут понимать? Ваш текст – для тех, кто не видит моря. Для тех, кто сидит в пустыне и смотрит в небо, потому что больше смотреть не на что. Им нужны звёзды, потому что у них нет волн. Им нужен Бог, потому что у них нет рыбы. А мне – есть.

Он ударил молотком – пакля вошла в щель, и лодка вздрогнула, как вздрагивает живое существо от прикосновения.

– Вот моя молитва, – он поднял молоток. – Вот мой храм, – он кивнул на лодку. – Вот мои звёзды, – он показал на море, и море блестело, и в блеске его было больше ответов, чем в моих скрижалях.

Я стоял и молчал, и заикание не рвалось наружу – говорить было нечего. Эвен был прав. Мой текст – для пустыни. Для пустоты. Для тех, у кого нет ничего, кроме вопроса «зачем», и кому нужен ответ, любой, даже ложный, чтобы встать утром и дожить до вечера. А Эвен вставал утром и шёл к морю, и море давало ему рыбу, и рыба была ответом, и ответ этот пах солью и жарился на камне, и дети ели его руками, и жена улыбалась, и никакие звёзды были не нужны, потому что звёзды – для голодных, а Эвен – сыт.

Раньше, до записи, Гершон мог бы подобрать слова для Эвена. Другие слова, не про звёзды, а про море: про то, что каждая волна – это дыхание Бога, и лодка – его ладонь, и рыба – его подарок, и сеть – его объятие. Гершон нашёл бы язык, на котором Бог пахнет не полынью, а солью, и живёт не на небе, а в глубине, и голос его – не гром, а шум прибоя. И Эвен, может быть, послушал бы. Может быть.