Сгореть дотла

Сгореть дотла

ГЛАВА 1

Древний двухэтажный особняк посреди густого леса совсем обветшал: краска осыпалась со стен, местами гнили доски, стекла в оконных рамах либо совсем разбиты, либо пошли трещинами. Именно в этом, на первый взгляд, безжизненном месте за нее боролись отчаяннее всего. Еще в начале войны здесь основали госпиталь, куда свозили раненых сначала с ближайших окрестностей, а после, когда линия фронта начала двигаться, начали свозить и с передовой. Однако хоть здесь и спасали людей, это место своим видом не внушало надежды.

Ее здесь сеяли люди.

От голых кирпичных стен отражались и эхом разносились по всем помещениям сдавленные болезненные стоны, негромкие молитвы и тихие песни медсестер, аккуратно перевязывающих раны солдатам. Коек на всех не хватало, поэтому на них размещали лишь тяжелораненных и тех, кому был нужен особый уход. Остальным приходилось ютиться на мягких, - насколько это вообще было возможно сделать их таковыми, - настилах на полу из матрацев и одеял. Никто не жаловался. Все лучше, чем умирать в окопе или плену.

Медикам было не легче: пациентов много – врачей мало. Почти все медсестры – добровольно пришедшие помогать девушки, которых уже на месте обучили ставить уколы и капельницы, менять повязки, правильно ухаживать за больными, шить раны. За каждой палатой закреплялось по две-три медсестры: так было проще делить обязанности, подмениваться, да и в целом следить за больными, чтобы никто случайно не остался без опеки в суматохе. Их белые силуэты то и дело по очереди носились по коридорам, все время неся что-то в руках: то чистые, то окровавленные повязки, лекарства, тазики с водой, носилки с новоприбывшими или с теми, кому лечение уже больше никогда не понадобится. Иной раз было даже непонятно, то ли это пробежал кто-то из врачей, то ли это Смерть снова явилась украсть чью-то жизнь, за которую всю ночь так усердно сражались.

На одной из коек лежал молодой парень, которого привезли вчера. Множество мелких осколочных, несколько глубоких, большая кровопотеря, сломана нога, разбита голова. Нашли его в овраге за лесополосой – упал, оттуда и перелом, и рана на голове. Однако никто не знал, как он там оказался, откуда осколки, и что с ним произошло. Может, бежал из деревни в попытке выжить, может, за ним гнались, может, попал под случайно сброшенный снаряд. Но раз был жив, оставлять было нельзя. Вот и привезли. Осколки вытащили, крупные раны зашили, наложили повязки и гипс.

Рядом с его койкой крутилась Шанет МакМиллан – молодая медсестра, в палату к которой он попал. Она обрабатывала ему швы и меняла повязки, тихо напевая какую-то незатейливую песню, от чего все в палате лежали тихо, прислушиваясь. Многие медсестры здесь пели, пытаясь хоть как-то разбавить атмосферу и поднять настрой у солдат. Когда девушка почти закончила перевязку, мужчина пришел в себя. Он молча наблюдал, как она завязывает небольшой узелок на бинтах, пока Шанет не заметила на себе его взгляд.

- Очнулся? Сейчас ты в госпитале, – тихо сказала она, мягко улыбнувшись, встретившись с ним взглядом. Ее прикосновение показалось почти человеческим. – Помнишь, что с тобой произошло?

Однако ответа на ее вопрос не последовало.

В этот момент в голове Гилберта мир словно дважды рухнул и восстал из пепла, и он вместе с ним. Он не ответил. Даже не шевельнулся, только смотрел на нее – широко, с той странной отрешенностью, какая бывает у людей, только что вынырнувших из беспамятства. В его серых глазах плескалась растерянность, боль, но еще что-то, что Шанет не сразу сумела распознать. Настороженность. Зверек, попавший в капкан, еще не понимает, что его не собираются добивать. Ее сердце сжалось.

- Ты в госпитале, - повторила она, чуть медленнее, словно говорила с ребенком или с тем, кто плохо слышит. – Тебя нашли в овраге. Сильно побило осколками, но мы вытащили. Теперь будешь жить.

Она поправила край одеяла, почти по-матерински, стараясь выцепить в его взгляде хоть что-то. Солдаты после ранения часто бывают не в себе: кто-то плачет, кто-то рвется обратно в бой, кто-то бормочет бессвязное. Этот молчал. Молчал так долго, что тишина между ними стала тяжелой, почти осязаемой.

- Ты как? – спросила Шанет, убирая окровавленные бинты в стоящий на стуле рядом с ней таз. – Может, воды? – она взяла с тумбочки стакан, но он едва заметно качнул головой, стоило ей поднести край к его губам. Отказался.

- Как тебя зовут? – робко спросила она, отставляя стакан в сторону.

Снова тишина.

В ее груди зашевелилось нехорошее предчувствие. Повреждение голосовых связок? Контузия? Она видела такое: после сильных взрывов или повреждений головы солдаты теряли дар речи на недели, а то и навсегда. Кто-то терял слух, но этот вроде слышал. Губы Шанет чуть сжались, но улыбка осталась – та самая, которой она всегда успокаивала тяжелых, и от которой верилось, что станет лучше.

- Ладно, - вздохнула она, перехватывая его взгляд. – Потом поговорим. Главное – ты очнулся. Отдыхай.

Она взяла таз и отошла к соседней койке, но краем глаза все равно следила за ним. Он не закрыл глаза, не провалился обратно в спасительное забытье. Он смотрел в потолок с серыми разводами сырости, потом перевел взгляд на занавешенное окно, на тусклый свет, ползущий по обратной стороне ткани, на фигуры других раненых, на сестер в белых косынках, мелькающих в коридоре.

Шанет видела этот взгляд. Она научилась читать их быстро: кто ищет знакомое лицо, кто – выход, кто – просто точку, за которую можно зацепиться, чтобы не утонуть в боли.

«Контузия…- подумала Шанет, складывая бинты. – Или немой? Такое тоже бывает.»

В палате стало тише. Кто-то застонал во сне, кто-то забормотал молитву. За окном, где-то далеко, глухо ухнуло – весенний лед ломался на реке. Шанет едва заметно вздрогнула, но не подала виду. Когда она снова подошла к его койке, чтобы поправить подушку, он вдруг шевельнул рукой. Пальцы дрогнули, словно хотели что-то сказать, но замерли, не найдя слов.

- Тихо-тихо, - она осторожно накрыла его ладонь своей, теплой и сухой после многократного мытья с мылом. – Я рядом, - она чуть сжала его пальцы.

Он не отдернул руку. И не сжал в ответ. Просто смотрел на ее пальцы, короткие ногти, въевшуюся в кожу йодную желтизну – и вдруг его взгляд изменился. Стал мягче. В нем мелькнуло что-то похожее на благодарность, или удивление, или что-то еще, чему Шанет не решилась дать имя.

- Я рядом, - повторила она, убирая свою руку. – Если что понадобится – позови. Хотя… - она неловко улыбнулась уголком губ. – Ладно, как-нибудь объяснимся. А вообще… я всегда неподалеку. Так что, даже если не сможешь позвать – замечу.

Она отвернулась, чтобы он не видел, как ее собственное лицо на мгновение омрачилось тревогой. Немой. Или притворяется? Но зачем притворяться? Глупость. Обычно солдаты, едва придя в себя, начинали говорить без умолку – от боли, от страха, от облегчения, что живы.

Этот молчал. Молчал так, словно каждое слово могло стоить ему жизни.

Шанет ушла в другой конец палаты, к тяжелораненому, у которого поднялась температура, и еще долго не возвращалась, но чувствовала на спине его взгляд – спокойный, внимательный, почти изучающий.

А Гилберт лежал, ощущая каждой костью чужую, враждебную речь, чужое небо за треснутыми стеклами, чужую заботу, которая – он понимал это с холодной ясностью – могла обернуться для него гибелью, если правда откроется. Он не знал, сколько времени пролежал без сознания, не знал, что успели узнать о нем. Формы не было – это спасло. Но язык выдаст сразу. Он закрыл глаза и сделал то, чему научился за многие месяцы войны: растворился в тишине. Стал тенью. Ничем. Тем, кого не замечают. Тем, кого не спрашивают. Он позволил себе выдохнуть – медленно, беззвучно, чтобы не привлекать внимания. Боль от ранений была сильной, но где-то глубоко, под слоями разорванной плоти и ушибленных ребер, зарождалось другое, незнакомое чувство.

Она пела, когда перевязывала его.

Никто никогда не пел над ним. В те секунды беспамятства, когда он слышал ее голос, ему даже показалось, что он умер и это ангел взывает к нему. Он не понимал слов, но мелодия была теплой и тихой, как свет, льющийся сквозь щели занавесок. И он запомнил ее – вопреки всему, вопреки войне, которая учила забывать все, кроме ненависти. Где-то далеко снова ухнуло. Снег за окном начинал таять, и капли с сосулек падали на подоконник, отсчитывая время, которого у них, возможно, было не так уж и много.

Через какое-то время Шанет снова пришла к нему, поставив на тумбочку у койки поднос хлебом, стаканом воды и с плашкой куриного супа, или вернее сказать, бульона в котором едва ли плавали овощи и кусочки мяса. Впрочем, во время войны и это было весьма неплохо. Где-то даже такой скудный обед был непозволительной роскошью, ведь еды всегда было мало, а в таком месте и вовсе каждая крошка была на счету, ведь все ресурсы распределялись очень строго.

- Так, время обеда, - она осторожно помогла ему принять полусидящее положение.

Он с усилием приподнялся с ее помощью, шумно выдохнув от боли. Лицо его покрылось испариной, но он не проронил ни слова – только сжал челюсти так, что желваки заходили под ободранной скулой. Шанет подхватила его под спину и подоткнула подушку, чтобы было удобнее, и только тогда отпустила.

- Не торопись, тебе нельзя резко двигаться. – Негромко сказала она. – Дыши.

Казалось, он уловил посыл в ее интонации и послушно вдохнул и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, и впервые за все время позволил себе опустить взгляд на поднос. Бульон пах сладко, по-домашнему, и где-то под слоем усталости и онемевшей от боли плоти желудок предательски сжался. Он не ел уже… он не помнил сколько. Шанет придвинула табурет, села рядом, поставив поднос ему на колени. Она не спешила кормить его с ложки, как других – самых слабых. Просто показала глазами на ложку, потом на него. Мол, справишься сам?

Гилберт кивнул – едва заметно, скорее движением век, чем головы. Левая рука, ведущая, была забинтована – задело осколками, но пальцы слушались, хоть и дрожали. Он взял ложку, зачерпнул бульон и поднес ко рту. Половина пролилась обратно в пиалу, заплескав больничную рубаху.

- Ох, - вырвалось у Шанет, и она тут же подхватила тряпицу, промокнула, поправляя влажное пятно. – Давай-ка все же я…

Она не спрашивала разрешения – просто взяла ложку из его ослабевших пальцев, зачерпнула и поднесла к его губам.

«Спокойно, - сказал он себе. – Это нормально. Она просто пытается помочь.»

Он открыл рот, проглотил. Бульон оказался теплым, чуть соленым, с привкусом моркови и какой-то зелени, которой он не знал названия. Вкус был почти забытым – не фронтовой похлебки из концентратов, не галет, размоченных в воде. Домашний. Живой.

- Вкусно? – спросила девушка, улыбнувшись краешком губ. – Повариха у нас знатная, даже из ничего умеет сделать кое-что. Ты не смотри, что он пустой. Завтра, может, и мясо будет, если повезет.

Она не ждала, что он ответит ей. Просто говорила в надежде разрядить атмосферу. Гилберт внимательно прислушивался к ней. Изо всех сил пытался уловить суть в тоне ее голоса и в том, как она себя ведет. Он кивнул. Кивок – это безопасно. Кивок – это язык, который понятен везде. Вот только он делает это наугад. А значит, каждый подобного рода «ответ» не так уж и безопасен и тоже несет в себе риск.

Она скормила ему почти все – оставила только кусок хлеба, который завернула в платок и положила рядом с подушкой, на чистое место.

- Доешь потом, сказала она, вытирая ему губы уголком полотенца. – Тихонько, по чуть-чуть. А я сейчас тарелку унесу и вернусь. Хорошо?

Она встала, взяла поднос, но прежде, чем уйти, задержалась на миг, глядя на него сверху вниз. В ее глазах была усталость – та самая, которую он уже научился распознавать на лицах санитарок в полевых госпиталях своей армии, но еще что-то другое. Сожаление? Сострадание? Или простое желание, чтобы этот немой парень, чье имя было записано в карточке, как «Неизвестный №…», выжил?

- Я скоро, - повторила она и вышла.

Гилберт остался один. Сразу же, как только ее шаги затихли в коридоре, он позволил себе закрыть глаза. Все тело ныло от боли. Хлеб лежал рядом, теплый, пахнущий печью. Он не стал его трогать. Почему-то захотелось оставить на потом. Он перевел взгляд на потолок, на паутину в углу, на тень от одного из заколоченных окон, которая ползла по стене все выше, к вечеру. Мысли путались. Боль, слабость, этот странный покой – все смешалось в одну вязкую, тягучую массу, из которой он не мог вычленить ни страха, ни благодарности, ни того, что зарождалось где-то под гипсом и швами, когда она пела, меняя ему повязки, или улыбалась.

«Ты должен выздоравливать, - сказал он себе на языке, который здесь был смертельным. – Ты должен уйти отсюда. Ты должен…»

Он не успел закончить мысль. Шаги – легкие, быстрые – снова послышались в коридоре. Он сомкнул губы, выбросил из лица все, кроме усталости и пустоты. Тень. Он должен быть тенью. Не забывать об этом.

Шанет вернулась не одна. С ней была пожилая медсестра с усталым, морщинистым лицом, которая держала в руках стопку чистых бинтов. Она была второй закрепленной за этой палатой.

- Это тот самый? – спросила женщина суровым, но в то же время по-странному добрым голосом, кивнув на Гилберта.

- Да, - тихо ответила Шанет, коротко кивнув и неловко топчась на месте, как маленькая девочка. – Немой…

- Немой? – переспросила старшая скрипучим голосом, прищурившись. – Контузия, что ли?

- Не знаю… Молчит. Даже когда больно – молчит. – Голос девушки звучал тихо, беспокойно.

Женщина подошла ближе, посмотрела на Гилберта внимательно, цепко, как смотрят на вещь, которую пытаются определить: опасна или нет.

- Имя есть?

- Ничего не говорит, - повторила Шанет. – Мы записали как «неизвестный».

- Документов?

- Не было. Жетона тоже. В чем нашли – в том и привезли. Формы нет. Может, сбежавший из плена, может местный, шальная пуля настигла.

Старшая медсестра помолчала, потом махнула рукой.

- Ладно. Выживет – разберемся. Не выживет – тем более. Ты за ним смотри. Если что не так – сразу доктору. И швы почаще проверяй, чтобы не загноились, а то его неслабо зацепило.

- Конечно, - кивнула Шанет.

Женщина ушла в другую часть палаты, осматривать остальных пациентов. А Шанет опустилась на табурет между двумя койками, взяла со стопки бинты, начала разматывать.

- Немой… - сказала она тихо, как-то задумчиво. – Ну и ладно. Без языка тоже люди.

Она подняла на него глаза, и в них не было жалости – только твердая, упрямая теплота.

- Ты главное – поправляйся. А говорить – не говорить, это десятое дело. Что-нибудь, да придумаем. – она почти беззаботно улыбнулась. Почти.

Гилберт смотрел на нее: волнистые каштановые волосы были спрятаны под белой косынкой, лишь челка да часть коротких передних прядей падали на лицо, обрамляя. Ее руки двигались быстро, ловко, перебирая бинты, раскладывая их по кучкам: чистые отдельно, те, что пойдут в перевязку, отдельно. Пальцы ее были чуть красноватыми, ногти чуть обломаны, ладони, - он это заметил еще в прошлый раз, - чуть шершавые. Рабочие руки. Руки, которые перевязывали, кормили, поднимали, обтирали, спасали.

Он вдруг поймал себя на том, что смотрит слишком долго, и перевел взгляд в сторону. На угол палаты, где лежал парень без ноги, тихо, беззвучно плакал, уткнувшись лицом в подушку. Война не имела языка. Она была одинакова здесь и там. Кровь, крики, запах гангрены и медицинского спирта, шепот молитв, слезы, которые никто не видит.

Шанет закончила с бинтами, сложила их, поднялась:

- Ты пока отдохни, - сказала она. – Если будет плохо, не переживай, в палате всегда либо я, либо Донна, позже Марта подойдет. Даже если станет плохо, и не сможешь позвать, тебя заметят.

Она ушла, и снова тишина накрыла его, тяжелая, как мокрое одеяло. Но в этой тишине теперь было что-то еще. Словно она оставила после себя не только запах йода и мыла, но и что-то теплое, что держалось в воздухе, не желая остывать. Гилберт закрыл глаза. В ушах все еще звучала мелодия, которую она пела утром. Он не знал слов, но запоминал их – бессознательно, как ребенок, который учится говорить, вслушиваясь в чужую речь. «Поправляйся», - сказала она. Он запомнил это слово. И еще несколько других.

«Немой», - сказала она про него старой Донне.

Немой.

Он еще не знает, что это значит, но постарается понять.

Он открыл глаза, посмотрел на хлеб, лежащий рядом с подушкой, завернутый в платок, и медленно, с трудом развернул его и поднес ко рту правой рукой. Откусил маленький кусочек, прожевал, проглотил. Хлеб был сладким на вкус. Странный контраст к его горькой ситуации. Он не знал, сколько еще пробудет здесь. Не знал, что будет, когда встанет на ноги. Не знал, что сделает, если правда откроется.

Н