Хроники забвения

Лир молчал. Пауза стояла долгая, не человеческая, и Ада её не заполняла — умела ждать, научилась у своих плёнок.

— У тебя ломается запись, — сказал он наконец. — Не хранение. То, что записано, лежит целым. Ломается рука, которая пишет. — Он чуть повернул голову. — Тебя чинят с той стороны, где не сломано.

Ада замерла. Потом медленно, не сводя с него глаз, подняла с груди жёлтую коробку, нажала клавишу, и красный глазок засветился.

— Скажи ещё раз, — попросила она. — Это очень важно, а у меня может быть мыло.

И Лир — Вольф увидел это из дверей и запомнил на всю оставшуюся ему память — наклонился к треснувшему динамику, чтобы старой плёнке было лучше слышно, и повторил, слово в слово, с той же ровной интонацией, терпеливо, как повторяют детям.

— Ты улыбаешься с опозданием, — сказала Ада, выключив запись. — У тебя между лицом и словами — зазор. Две секунды примерно. Я замеряла.

— Лицо не моё, — сказал Лир. — Его делали позже и хуже.

— А руку?

— Ещё позже. И ещё хуже.

— Меня тоже, наверное, делали в спешке, — утешила его Ада.

Вольф шагнул через порог. Скрипнула плита пола, Ада обернулась — без испуга, с досадой пойманного за важным делом человека, — а Лир даже не повернул головы. Он сказал, глядя по-прежнему на девочку:

— Она спрашивает правильно. Ты — нет.

— Уже поздно, — сказал Вольф Аде. — Идём.

Она сползла с табурета, натянула куртку как следует, полбрикета подвинула ближе к серой руке.

— Это тебе, — объяснила она. — Я знаю, что ты не ешь. Это на всякий случай. На всякий случай — это когда неизвестно какой.

В клети, по дороге наверх, она стояла, прислонившись к нему, тёплая и лёгкая, и уже почти спала. Вольф смотрел поверх её макушки на уходящие вниз метры и думал про зазор в две секунды, про руку, которая пишет, и про то, что машина, пролежавшая в камне двенадцать тысяч лет, за три дня узнала о болезни его дочери больше, чем купольная медицина за пять лет.

«Тебя чинят с той стороны, где не сломано».

Значит, есть сторона, где сломано. Значит, кто-то знает, какая.

Сано перехватила его перед залом совета — вышла из бокового прохода так, будто ждала, и, наверное, ждала.

— Две минуты, — сказала она. — Вчерашнее окно было девять часов. Не суток — часов, Даниил. Потом провал до утра. Она этого не заметила: провал пришёлся на сон, плёнка прикрыла. Я заметила. — Сано говорила быстро, глядя ему в грудь. — Наклон стал круче. Я снимаю свой прогноз. Не месяцы. Недели. Сколько — не скажу, я вам не оракул... Идите, вас ждут. Я слышала, что вы там нашли. Весь купол слышал.

В зале в этот раз мест не хватило: стояли вдоль стеклянных стен, дышали, и конденсат полз по своду быстрее обычного. На столе из шести дверей лежали распечатки Бекеле — серые сгустки, галереи, ядро, — и лист Ирмы с одной строкой перевода, крупно, от руки.

Говорили третий час.

— ...я не лингвист, — говорил Марш. Он стоял, опершись кулаками о стол, и латунный вентиль свисал с цепочки и покачивался над распечатками, как отвес. — Я не могу оценить красоту формулы «не нести дальше». Я могу оценить вот это. — Палец лёг на серый сгусток энергоконтура. — Живая энергия. Двести тонн воды. Медицинский комплекс. У меня наверху три тысячи сто человек и четырнадцать месяцев ресурса, доктор Кёниг. Четырнадцать. Дальше — знаете что? Я знаю. Я это уже проходил.

— Старейшина...

— Я из «Гаммы», — сказал Марш залу, хотя зал это знал. — Я был распорядителем воздуха купола «Гамма», и когда пошли фильтры, я сорок дней решал, какие секции дышат, а какие подождут. Потом мы выводили караван. Я вывел двести человек из трёх тысяч, доктор Кёниг, и я помню... — он осёкся на пол-удара, — я помню, чем пахнет купол, который сдался. Ничем он не пахнет. Совсем ничем... Так вот: под нами лежит то, что строили существа, у которых было всё. Вода, энергия, медицина. И один старый механизм говорит нам «не трогайте», и одна старая надпись говорит «не носите». А я говорю: мы двести лет живём на дне ямы, дышим по счёту и хороним города. Мы дожили. Мы доползли. Мы это заслужили.