Монарх

— Что привело тебя ко мне?

— Моё желание помочь тебе. Разве ты не нуждаешься в помощи?

Юноша ощутил, как свежие шрамы на спине заныли — точно их снова тронули раскалённым железом.

— Не нужна мне твоя помощь, — выплюнул он, стиснув зубы. — Сам справлюсь!

— Милый, ты и так «справляешься» — спиной, полной рубцов. Долго ли ты продержишься, пока он не дойдёт до твоего горла? Ты же знаешь — он не остановится.

— Он начал на пустом месте, значит, может и закончить так же, — пробормотал юноша, уже не веря собственным словам.

— Все начинают с малого, глупыш, — она усмехнулась, прикрыв рот ладонью с длинными бледными пальцами. — Сладкая ложь. Но ты-то знаешь правду.

— Откуда тебе знать, что я знаю?

Он поймал её взгляд — скользящий по его телу, как холодный ветер. Она вела его к обрыву, выманивая наружу самые тёмные желания, чтобы сделать их своей приманкой.

— Мои знания глубже, чем у любого из смертных. Разве я не доказала свою силу, обернувшись зверем из твоих же страхов? — В её голосе зазвучала тонкая паутина лести. — Личина, которую ты видишь, — лишь отражение твоей души. Разве это не довод?

— Это довод бежать без оглядки, — отрезал он, отступая. — Ты — не человек. Доверять тебе — всё равно что пить из болотной лужи.

«Не укротишь бурю голыми руками — только сломаешь хребет», — промелькнуло у неё в мыслях. Вслух же она произнесла мягче, словно присыпая рану пеплом:

— Не упрямься хотя бы раз в жизни.

— Меня с детства учили: «не будешь упрямым — случится лихо», — ответил юноша.

— А ты не думал, что из-за твоего упрямства оно может случиться? — Её вопрос повис в воздухе.

Парень замешкался. В его взгляде промелькнула трещина — сомнение.

— Мне пора, — бросил он, разворачиваясь к деревне.

— Стой! — её голос вонзился в него, точно крюк. — Вам не на кого надеяться. А он не остановится. Он видит в вас проклятие своего рода, но руки не поднимает — из-за старой любви к вашей матери.

Юноша замер, будто корни проросли сквозь подошвы, и медленно, через силу, обернулся.

— Почему он видит в нас зло? — голос дрогнул, в нём слышалась не детская обида — глубокая боль.

— Потому что его собственная боль пожирает его изнутри. И теперь его слепое упрямство станет петлёй на ваших шеях, — ответила она.

— Мы все потеряли мать! Но это не даёт ему права видеть в брате исчадие ада и желать нам смерти!

— Он мыслит иначе. Хмельной дурман — лишь трость, на которую он опирается, чтобы не сорваться в безумие. Каждый синяк на вашем теле, каждый ожог на твоей спине — его шаг к той пропасти, за которой он ждёт «истину».

— Ты не можешь этого знать! — выдохнул юноша. — Ты просто плетёшь слова, как паутину, чтобы опутать меня!

— А кто дал клятву на смертном одре матери? Кто поклялся защищать брата — любой ценой, даже ценой собственной жизни? — Её голос стал тише.

Мальчик отшатнулся, будто от удара.

Она медленно распускала косу — тяжёлую, до самого пояса. Прядь за прядью освобождала из тугого плетения, и с каждой прядью пленила его волю, наблюдая, как он увязает.

— Откуда… откуда тебе это известно? — прошептал он.

В тот день в горнице не было ни души — только шёпот угасающей женщины и его собственные слёзы. Эта тайна должна была умереть вместе с ними.

— Я знаю всё. Знаю день и час, когда ты и твой брат испустите последний вздох. Тебе решать, будет ли это завтра или через годы. И никто не протянет вам руку. Ни одна душа в деревне не вступится, ибо…

— …ибо в чужие семьи не суются. И отец всех запугал. — Голос его стал глухим. Он и сам помнил отцовские слова: «Пожалуешься — будет хуже».

— Горько, когда тебя видят, но делают вид, что не замечают, правда? — она обошла его, подступая вплотную. Дыхание её было ледяным. — «Они же видят шрамы. Чувствуют запах страха. Как они могут не видеть, что ты уже насквозь пропитан болью?» — вот о чём ты думаешь по ночам.

— Спины у многих ребят в рубцах — у кого от работы, у кого от отцовской длани… Мне никто не обещал, что моя жизнь сложится именно так, как я её ожидал.

— Ты умён не по годам. Ты понимаешь, что его ярость — это крик его собственного разбитого сердца. Не твоя вина. Но его гложет страх перед будущим. И этот страх может убить в тебе всё живое. Ты можешь окоченеть изнутри, как он. Не отвергай меня — спасителя, стоящего перед тобой!

— И что ты можешь предложить мне, кроме пустых обещаний? — спросил юноша. В его голосе звучала не детская усталость — измождение.

— Ты всегда жаждал знаний, чтобы обрести твёрдую почву под ногами. Твоё чутьё глохнет от сомнений и страха перед последствиями. Я научу тебя слышать шёпот крови и читать знаки на воде.

— Итак… Вот я — живу, страдаю, каждую ночь жду удара по лицу и очередного ожога на спине от кочерги. Я в опасности. В отчаянии. И являешься ты. — Сердце его ныло от тягостных дум. — Почему именно я?

— Не всё можно выложить перед тобой разом — боюсь, рассудок не выдержит. Но я могу поведать тебе одну историю — о любви, что пережила саму Морану1[1]. Возможно, эта быль проложит мост над пропастью твоего недоверия.

Она опустилась на землю — плавно, будто туман стелется над болотом. Поджала под себя ноги, выпрямила спину, сомкнула руки на коленях — неподвижно, но с жуткой, текучей готовностью. В каждом изгибе её тела читалась змеиная грация: расслабленность, которая в любой миг могла смениться броском. Только взгляд оставался живым — холодный, цепкий, не отпускающий ни на миг. И пальцы — чуть заметно подрагивали, словно она сдерживала боль, которая не проходит даже спустя века.

— В стародавние времена, когда мир был моложе, я полюбила юношу. Он пленил меня трагедией, что прятал за улыбкой, и искренностью любви, какой я не встречала ни до, ни после. Он был мне нужен больше, чем вечность. А потом его не стало. Однажды утром я открыла глаза — и поняла: он ушёл навсегда. В запретное царство, куда мне хода нет. Я осталась здесь — запретный гость в его обители света. Мои рыдания терялись в свисте ветра между мирами. Тень его утраты висела надо мной, точно могильный камень. Я чувствовала его в шелесте листьев, в шуме воды — и убеждала себя, что он ушёл навсегда. Но время не затягивало рану — только сыпало соль. А потом высшие силы покарали меня. Дали обрести его — и снова отняли. Раскололи мою любовь на осколки. Его образ, отпечаток, самую сущность разбросали по всем кругам времени. Теперь я вижу его во сне. Лик — чистый, как утренняя роса. Голос манит — огонёк в стогу сена. Я не могу противиться. Иду за ним — тень, которая не отстанет. Жизнь за жизнью. Век за веком. Я дарю ему благо и достоинство — пусть на день, пусть на миг. Но сердце его теперь принадлежит другой. Всё, что связывало нас, стёрлось из его памяти — как узор с зимнего окна. А я осталась одна. Тлею от жажды. Я — та, кто вытирает его слёзы. Кто помогает пережить дожди и грозы. Кто сражается с его страхами. Проходит с ним через горы, тропы, трупы и кровь. Делит боль в темнице. Строит воздушные замки. Помогает свершить месть. Даёт силы победить зло. Так я пытаюсь заглушить свою боль — ту, что ноет вечно, как незаживающая рана. Прошли века. Он всё ещё со мной — в моём сердце. Но я одна в этой бесконечности. Я стояла в тени, когда его руки держали чужие. Слышала, как он шептал одной: «Мои слова — ядовитый нож. Они принесут боль, страдания и смерть». А она отвечала: «Не важно». Я томилась в сладком плену желаний, а до меня доносился его голос — всё тот же: «Этой свечой я освещу твой путь во тьме. Прими мои дары, стань моей суженой». А она отвечала: «Совсем не больно лёд зажать в ладони. Совсем не больно пламя к коже прижать. Ты освободил меня — а я освобожу тебя». Слова звучали так сладко. Я не могла оторваться — падала в пропасть, на дне которой была только зависть. Для меня его двери были заколочены наглухо. А они, словно призраки в тумане веков, стояли у реки и сплетали нить своей судьбы. Я слышала, как он говорил ей: «Ты одна из всех, чья улыбка разгоняет мою печаль». А она шептала в ответ: «Ты один из всех, чей голос мне милее соловьиной песни». И её поцелуй — нежный, как дуновение ветра — дарил ему покой. Я все время вспоминала наш поцелуй. И сотню раз видела, как он целует другую. И в сотый раз она отвечала ему взаимностью. И снова он ей говорит: «Что бы я ни делал — прилив всегда возвращает тебя».

Она медленно провела пальцами по щеке, смахивая слезу.

Её история прожгла его до пепла, оставив только понимание: за безупречным обликом зияла та же бездна, в которую он сам смотрел каждую ночь. Перед ним стояла дева, ставшая зеркалом его собственной боли. И он устал. Устал настолько, что готов был упасть в любые объятия, лишь бы не держаться за обрыв. Она не просила верить — она просто показала, что он не один в своём аду. Этого оказалось достаточно.

Она чувствовала, как её слова ложатся на благодатную почву его израненного сердца, вгрызаются в мягкую плоть его добродетели, прорастают ядовитыми ростками доверия. В её долгой жизни было много таких — заблудших, чьи души походили на тёмные лабиринты. Она не раз вела подобные игры с теми, кто увяз в паутине собственных сомнений.

Она протянула руку. Не для того, чтобы спасти. Чтобы затянуть петлю.

— Подойди. Я тоже возьму своё. Дар требует жертвы.

— Что ты заберёшь? — голос дрогнул.

— Не могу сказать. Таков закон.

— Кто его установил?

— Тот, кто проклял меня. — В её голосе — тысячелетняя горечь. Неподдельная. Страшная.

— И это справедливо?

— А разве справедливо просить то, что тебе не принадлежит по праву рождения? Разве честно получить то, чего другие лишены? Это и есть высшая справедливость. У желания должна быть цена. И ты должен её осознать. Чтобы не принимать дар как подачку.

— Я узнаю, что потерял, только когда потеряю?

— Возможно.

Она оставила его на краю пропасти — без ответа, без опоры. А в сознании её пронеслось — ясно, холодно, неумолимо:

«Я оскверню твою сущность. Сорву венец невинности с твоей головы. И когда придёт час, ты поймёшь: я забрала самое чистое, что у тебя было».

Юноша замер. Сердце билось — птица в клетке, предчувствующая тьму. Он поднял глаза. В них — страх и надежда.

— Я спасу брата? Он будет жить?

— Он будет жить. — Голос её звучал как приговор. Непререкаемый. Окончательный. ― Если не ты убережёшь, то это сделаю я.

— Тогда я согласен.

Слова вырвались вместе с выдохом. Решимость — слепая, отчаянная — смыла всё, что оставалось. Он знал: переступает черту. Но ради света в глазах брата он был готов отдать тьме всё. Даже не понимая, что это «всё».

— И как ты хочешь это сделать? — спросила она. В уголках её губ заиграла тень хищной усмешки.

— Раз ты знаешь всё — укажи путь! — в его голосе звенела мольба, граничащая с безумием.

— Я услышала тебя, Авель. И отвечу, — прошептала она, притягивая его к себе с силой, которой невозможно было сопротивляться. Холод её тела проник сквозь кожу, до самых костей. — Я знаю, как остановить жестокость. Как изгнать зло. Как спасти твоего брата. — Голос её был сладким ядом, а объятия — петлёй, которая уже затягивалась.

Авель не сопротивлялся. Он был ослеплён её красотой — неземной, пугающей, нечеловеческой. Но вопреки всему очарованию, в его сердце не вспыхнуло ни искры любви. Только покорность судьбе.

— В мире, где правят боги и чудовища, я была лишь призраком. Изгнанной. Но теперь я перед тобой — в эту роковую ночь твоего коронования. И я молю о даре. У тебя есть лекарство, которое мне необходимо. Введи его прямо в моё сердце, мой милый Монарх. Я всегда буду рядом с тобой — потому что наша любовь для меня — воздух и жизнь. Пусть я стала изгоем среди сильных мира сего. Пусть этот путь — мой удел. Но с тобой или без тебя — моя верность нашей любви останется неизменной.

Их лбы соприкоснулись — и из её уст истекли синие искры, похожие на слёзы ночных духов. Медленно, неотвратимо они просочились в его уста, оставляя мерцающий след — яркий, как огонь на могильном холме. А потом она поцеловала его. Долго. Глубоко. Так, как целуют того, кого ждали века.

Не размыкая губ, она спустила рубаху с плеч. Кожа — бледная, как лунный свет, — открылась ночи. Она потянула его за собой, на траву, и он подчинился.

Они лежали на земле, и она не отпускала его ни на миг. Пальцы её мягко, но цепко впились в плечи — словно боялись, что он исчезнет.

Он целовал её — губы, щёки, шею, ключицы, спускаясь ниже, туда, где билось сердце. Губы скользили по гладкой, мягкой коже. Тело её, гибкое и маленькое в его объятиях, отвечало дрожью, которую она пыталась скрыть.

Она не вздрагивала, не таяла — только тихо выдыхала, и в этом звуке было столько веков одиночества, что у неё сводило бёдра от его нежности.

Его рука поднималась по её ноге вверх. Он продолжал целовать — всё медленнее, всё бережнее, всё чаще ощущая биение её сердца. Он почти забыл, зачем начал. Этот миг стал важнее всего.

Этот свет должен был вывести его к истине — той, что страшнее любой лжи.

— С первой встречи, от нашей близости и моей любви, что сильнее смерти, осыплются лепестки роз. Я лежу рядом. Прижмусь к тебе. Ты обнимешь мою талию рукой, что дрожит от предчувствия. Целуй меня под хладными звёздами, чтобы я вновь ощутила тот поцелуй, выжженный в моей памяти. Я подарю тебе очи цвета зимнего неба, а в них — знание грядущих бед. И ты явишься на свет, неся в себе частицу чужой, растерзанной души.

Она замолчала. Медленно провела пальцами по щеке, смахивая слезу.

Он смотрел на неё — и не понимал, что страшнее: тоска в её голосе или надежда, которую она ему подарила.

А потом сама прильнула к его губам — медленно, будто в последний раз. Их поцелуй был долгим. Губы на губах. Он принял его, закрыв глаза.

Она чуть отстранилась, но не разорвала контакта. Их щёки соприкоснулись. Она не открывала глаз, боясь спугнуть этот миг, и сделала едва уловимое движение — плавное, почти незаметное. А потом случилось то, после чего звёзды, кажется, стали светить иначе. Она выдохнула, пальцы вцепились в его спину — и расслабились. Всё вокруг затихло. Только их дыхание — сначала рваное, потом ровное. Она почувствовала, как всё внутри наполняется теплом — не внезапным порывом, а глубокой, тихой волной, что накрыла их обоих. Дыхание стало единым, движения — плавными, почти незаметными.

Они лежали на земле — словно два светила, сошедшие с небес. Их лучи сплетались, мерцали, рождая призрачное сияние, что тянулось к тёмному небу, пытаясь зажечь на нём новые звёзды — оставить новый след.

Глава 1. Охота в лесах Голда

«Ложные перемены — мой путь к судьбе, где удары небес — неизбежный удел. Горькие решения — мой тяжкий крест, где последствия жизни — необратимый след. Мне предстоит выбор, что сердце рвёт, где боль и слёзы — мой горький полёт. Но смерть неизбежна, как звёздный свет, и в этом мой путь, мой последний завет».

Конец лета 1889-го, на закате лес отливает багряным и лиловым, деревья замирают древними идолами. Ни лист не колыхнётся. Чащоба погружается в сумрак, обнажая потаённые секреты — идеальное логово для зла, что зреет и ждёт мига, чтобы вырваться на волю.

Так начинается история о старом зле

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Морана ― богиня смерти.