117

Подсчитываю пакеты в ящике на глаз. Двенадцать воды, восемь концентрата. Не много. И это всё, что у меня есть прямо сейчас.

Концентрат не трогаю — рано. Желудок ещё не готов к твёрдому, даже к такому условно твёрдому. Чуть позже.

Сажусь прямо на пол, прислонившись к стеллажу. Фонарь кладу рядом, он светит в стену. В скудном жёлтом пятне вижу собственные руки — бледные, со слегка синюшным оттенком ногтей, с мелкой дрожью, которая почти прошла. Руки как руки. Ничего примечательного. Никаких шрамов, никаких характерных мозолей, никаких следов работы, которая могла бы что-нибудь рассказать о том, кем я был.

Но я знаю физиологию крионики.

Значит, я был кем-то, кто это изучал.

Это, по крайней мере, уже что-то.

Делаю последний глоток из второго пакета и убираю пустые в сторону. Порядок — это правильная мысль. Если есть вода и есть паёк, и если я знаю, как аккуратно расходовать и то и другое — я проживу достаточно, чтобы разобраться, что дальше.

Дальше — это большой вопрос. Но сначала надо встать.

* * *

Задраиваю люк аварийного отсека за собой — нащупываю штурвальный замок в темноте, как будто делал это тысячу раз, поворачиваю до щелчка. Привычка, инстинкт, мышечная память откуда-то из до-криосонного прошлого. Не важно. Важно, что замок встал.

Главный коридор хвостовой секции встречает меня тусклым оранжевым светом.

Не светом, если честно — полосами у самого пола, через каждые три метра, аварийная разметка. Они не освещают пространство, они намекают на него: вот пол, вот направление, вот примерный контур стен. На метр-полтора поднимаются тени, а дальше — ничего. Темнота начинается резко, как граница, и уходит вперёд вместе с коридором в то, что я ещё не успел назвать никак.

Стою у люка, давая глазам привыкнуть. Давать им нечего — больше оранжевого не прибавится.

Иду.

Под подошвами — рифлёный металл, противоскользящий, и чувствую его рисунок через тонкую подошву. Холод поднимается снизу, в ботинки, в подъёмы стоп. Наверное, я нашёл ботинки в аварийном отсеке, наверное, они мне впору. Не помню. Много чего не помню.

Гул.

Он был со мной с самого начала, с первой секунды после капсулы, но только сейчас, в коридоре, слышу его по-настоящему — корабль дышит. Низкий, почти инфразвуковой тон, который не столько слышишь, сколько ощущаешь в грудине, в костях. Системы жизнеобеспечения, вентиляция, теплообмен — что-то огромное и живое существует в переборках вокруг меня, перегоняет воздух и тепло, поддерживает температуру в диапазоне, при котором я не умру в течение ближайших часов. Благодарю. Кого — непонятно.

Иду дальше.

Один. Два. Три.

Считаю шаги. Не потому что это даст мне какую-то полезную информацию — длину коридора в метрах я и так примерно понимаю из того, что видел, когда шёл к аварийному отсеку, — просто потому что считать лучше, чем не считать. Пока считаю, голова занята. Пока голова занята, не нужно думать о том, что думать-то и не о чем.

Сорок. Сорок один. Сорок два.

По обе стороны коридора — закрытые переборочные люки. Одинаковые. Через каждые, примерно, восемь метров. Ни маркировки, ни огней, ни признаков того, что за ними что-то живёт. В оранжевом полусвете они похожи на зубы — ровные, тупые, закрытые.

Сто. Сто один.

Я ожидал, что коридор кончится. Дойдёт до переборки, разветвится, упрётся в шлюз. Что-нибудь. Но он шёл дальше, и оранжевые полосы у пола уходили вперёд, теряясь в темноте через двадцать-тридцать метров — не потому что они гасли, а потому что расстояние само по себе было достаточным, чтобы их поглотить.

Двести. Двести один.

Рёбра переборок медленно проплывают мимо. Гул чуть меняет высоту — или это мне кажется. Воздух здесь пахнет по-другому, меньше озона, больше металла и чего-то старого, как будто корабль хранил этот воздух долго, очень долго, и я дышу чужими запасами.

Триста.

Ноги начинают чувствоваться. Тело ещё не доверяет себе после капсулы — мышцы работают, но не так, как должны. Небольшое запаздывание между решением и движением, как будто нервная система заново учится, что у неё есть конечности. Я замедляюсь, но не останавливаюсь.

Четыреста. Четыреста один. Четыреста два.

Коридор не кончился.

Пятьсот.

Останавливаюсь.

Передо мной — темнота, точно такая же, как та, из которой я вышел. Позади — темнота, в которой где-то за спиной угадывается оранжевый отсвет у пола. Справа и слева — закрытые люки. Коридор уходит вперёд ещё на неопределённое расстояние, и у меня нет никакого способа узнать, на какое именно, не идя туда.

Пятьсот шагов. Примерно четыреста метров, если шаг около восьмидесяти сантиметров. Почти половина километра — и это хвостовая секция. Одна секция из неизвестного количества.

Стою.

Металл вокруг меня огромен — не в смысле архитектуры, не в смысле впечатляющего вида, а в смысле чистой бессмысленной цифры. Здесь должны быть люди, много людей, чтобы это имело смысл. Экипаж, техники, навигаторы, какой-нибудь буфет с плохим кофе. Вместо этого — я, оранжевые полосы и гул в переборках.

Тишина сильнее темноты. С темнотой я как-то договорился за последние часы — темнота просто отсутствие фотонов, с ней можно работать. Но тишина — она не отсутствие звука, потому что гул никуда не делся. Это отсутствие других голосов, других шагов, случайных звуков чужого присутствия. Тишина — это когда единственный звук, который делаешь ты, — это твоё дыхание, и ты его слышишь слишком хорошо.

Слышу своё дыхание. Слишком хорошо.

Открываю рот.

— Меня зовут сто семнадцать.

Голос выходит хриплым, негромким, как будто голосовые связки тоже отходят от криосна и ещё не определились, стоит ли работать в полную силу. Слова — нормальные слова, русские, произношу их без усилия, значит, язык у меня есть, хотя бы один. Хорошо.

Эхо уходит в металл.

Не возвращается.

Коридор слишком большой для эха — или стены поглощают звук, или расстояние убивает его прежде, чем он успевает отразиться. Слова просто уходят, растворяются где-то между переборками, и остаётся только то, с чего я начал: гул, холод, оранжевые полосы у пола.

Стою ещё немного. Гул идёт снизу, из-под ног, из самой конструкции — равномерный, безразличный, как дыхание чего-то, которому нет до меня никакого дела.

Потом разворачиваюсь и иду обратно — не потому что там лучше, а потому что там хотя бы есть вода и закрытый люк, который я умею задраивать.

Сто семнадцать. Меня зовут сто семнадцать. Я иду по кораблю, который слишком большой для одного человека, и это пока всё, что я знаю.