Его зовут Тед

Но был один волонтер, который никогда не выгорал. Молодой студент, изучающий психологию в Университете Вашингтона, брал самые тяжелые ночные смены, длившиеся с полуночи до восьми утра.

Его звали Тед.

Анатомия эмпатии

Атмосфера в офисе кризисного центра была пропитана запахом дешевого растворимого кофе, сигаретного дыма и концентрированного стресса. Под гудение люминесцентных ламп волонтеры сидели за простыми столами, отделенными друг от друга тонкими перегородками. Перед каждым из них стоял громоздкий дисковый телефон. Когда аппарат разражался резким, дребезжащим звонком, это всегда была лотерея. На другом конце провода мог быть просто одинокий человек, которому нужно выговориться, а мог быть кто-то, кто уже приставил дуло к виску.

Тед Банди брал трубку с неизменным, почти пугающим спокойствием.

Его голос был его главным, безотказным инструментом. Баритон, лишенный резких интонаций, обволакивающий, глубокий и гипнотически ровный. В нем не было ни капли осуждения, ни тени паники. Когда в трубке звучали истеричные рыдания, голос Теда действовал как ментальная анестезия.

— Я здесь, — говорил он, медленно накручивая телефонный провод на палец. — Я слушаю тебя. Ты не один. Мы со всем справимся.

И люди верили ему. Отчаявшиеся женщины, стоящие на подоконниках высотных зданий или запершиеся в ванных комнатах, постепенно успокаивались под звук этого голоса. Он мастерски вел диалог, аккуратно выводя собеседника из штопора паники. Он задавал правильные вопросы. Он давал им ощущение, что в этом огромном, холодном мире есть человек, которому они небезразличны. За время своей работы Тед Банди реально, без всяких преувеличений, спас десятки жизней. Он отговаривал людей от суицида. Он вызывал скорую помощь тем, кто успел причинить себе вред, удерживая их на линии до прибытия врачей.

Руководство клиники видело в нем идеального сотрудника. Студент, готовящийся к блестящей юридической или политической карьере, всегда опрятно одетый — водолазки нейтральных тонов, отутюженные брюки, аккуратная стрижка. Он был вежлив, предупредителен и, казалось, соткан из чистейшего альтруистического сострадания.

Но правда, скрытая за этим идеальным фасадом, была гораздо страшнее любого импульсивного преступления. Психика Теда Банди функционировала иначе.

Для нормального человека сострадание — это процесс сопереживания, энергозатратный и болезненный. Для социопата, коим являлся Банди, эмоции людей были просто данными. Информацией. Работая на телефоне доверия, он не сочувствовал своим абонентам. Он изучал их.

Линия для самоубийц стала для него идеальной лабораторией. Слушая, как ломаются люди, он методично исследовал человеческую уязвимость. Он учился распознавать интонации страха, стадии доверия и механизмы подчинения чужой воли. Он тестировал свой голос, наблюдая, какие фразы вызывают доверие, а какие заставляют человека открыться. Он собирал этот арсенал поведенческих паттернов не для того, чтобы лечить. Он создавал идеальную, непроницаемую маску нормальности.

Более того, эта работа питала его фундаментальную потребность в контроле. Спасти жизнь или отнять ее — для психопата с комплексом бога обе эти крайности дарят сопоставимое чувство абсолютной власти над чужой судьбой. Сидя в полумраке офиса с телефонной трубкой у уха, он решал, будет ли человек на другом конце провода жить. Это была репетиция. Тренировка перед тем моментом, когда он начнет принимать точно такие же решения вживую, в темных переулках и на безлюдных парковках.

Идеальный напарник

По вторникам ночные дежурства вместе с Тедом делила женщина по имени Энн Рул. Ей было тридцать три года, она была матерью-одиночкой, воспитывающей четверых детей, и бывшим офицером полиции Сиэтла.

Оставив службу в органах, Энн нашла свое призвание в писательстве. Под мужским псевдонимом она публиковала статьи в журналах, посвященных реальным криминальным расследованиям, описывая будни убойных отделов и психологию убийц. В кризисный центр она пришла по тем же причинам, что и многие другие — из желания помогать людям в беде.

В те долгие, тягучие часы ночных смен, когда телефоны молчали, волонтерам оставалось только разговаривать друг с другом. Так завязалась дружба, которая впоследствии станет одной из самых зловещих и известных историй в анналах американской криминалистики.

Для Энн Рул, женщины с наметанным полицейским глазом, привыкшей анализировать поведение людей и выявлять ложь, Тед казался образцом порядочности. Он был тем самым парнем, которого любая мать мечтала бы видеть рядом со своей дочерью.

Они сидели рядом, разделенные лишь узкой перегородкой стола. Пили ужасный растворимый кофе, делились сэндвичами и разговаривали обо всем на свете. Тед рассказывал ей о своих политических амбициях, об учебе, о своей девушке Мег, на которой собирался жениться. Он часто жаловался на нехватку денег и на то, как тяжело совмещать учебу с ночными сменами.

Энн видела в нем младшего брата. Она сопереживала его трудностям. Когда Тед говорил, что голоден, она приносила ему домашнюю еду. Когда он жаловался на усталость, она брала на себя часть его бумажной работы.

В своих разговорах они часто касались темы криминала — профессиональной страсти Энн. Она рассказывала ему о делах, над которыми работала как журналист, о психологии преступников, о методах полицейского дознания. Тед слушал очень внимательно. Он задавал уточняющие вопросы, демонстрируя глубокий, почти академический интерес к тому, как работает полиция, как собираются улики и почему одни дела раскрываются быстро, а другие годами пылятся в архивах.

Энн думала, что обсуждает юриспруденцию с будущим блестящим адвокатом. Она не осознавала, что сидит за одним столом с черной дырой, которая жадно поглощает информацию, необходимую ей для того, чтобы стать неуловимой. Серийный убийца получал бесплатные мастер-классы по криминалистике от бывшей сотрудницы полиции, весело смеясь над ее шутками и угощаясь ее печеньем.

Ирония ситуации достигла своего апогея весной 1974 года, когда по Сиэтлу прокатилась волна загадочных исчезновений. Энн Рул получила от своего издателя выгодный контракт на написание книги об этих похищениях. Полиция еще не знала, кто стоит за пропажей студенток, у следствия не было ни одного подозреваемого, но журналисты уже понимали, что в городе происходит что-то беспрецедентное.

Во время ночных дежурств Энн делилась с Тедом своими соображениями по поводу «невидимки», терроризирующего кампусы.

— Этот человек должен быть очень осторожным, — рассуждала она, перебирая карточки с именами пропавших девушек. — Он не оставляет следов. Никто ничего не видит. Должно быть, он обладает невероятным умением втираться в доверие.

Тед кивал, задумчиво глядя на нее своими ясными, внимательными глазами.

— Согласен, — отвечал он спокойным баритоном. — Это должен быть кто-то, кто выглядит абсолютно нормально. Кто-то, кого девушки не боятся. Как думаешь, полиция уже приблизилась к разгадке?

Он смотрел на нее без малейшего напряжения, без капли страха. Его пульс был ровным. Он сидел в полуметре от женщины, которая писала книгу о его собственных преступлениях, и хладнокровно обсуждал с ней свой же психологический портрет.

Проводник во тьму

Но самая пронзительная и жуткая деталь их дружбы заключалась в ритуале, которым заканчивалось каждое их совместное дежурство.

Кризисный центр закрывался в два часа ночи. Город к этому времени вымирал. Сиэтл погружался в густой, влажный туман, который стелился по блестящему от дождя асфальту, превращая уличные фонари в размытые желтые пятна. Парковка находилась в темном переулке в нескольких кварталах от здания клиники.

В 1974 году, когда новости о пропавших девушках уже начали отравлять атмосферу города страхом, Энн Рул, несмотря на свой полицейский опыт, чувствовала себя неуютно, выходя на безлюдные улицы глубокой ночью.

Тед ни разу не позволил ей дойти до машины одной.

Каждую ночь, когда они сдавали смену, он брал свое пальто, галантно открывал перед ней дверь и говорил: — Энн, сейчас слишком поздно. На улицах небезопасно. Я провожу тебя.

Они шли по темным, гулким тротуарам Сиэтла. Энн опиралась на его руку, чувствуя себя абсолютно защищенной. Рядом с ней был сильный, умный, заботливый мужчина. Тот самый эмпатичный волонтер, который только что отговорил плачущую школьницу от непоправимого шага. Тот самый парень, который трогательно рассказывал о любви к своей невесте.

Тед провожал ее до самого автомобиля. Он дожидался, пока она откроет дверцу, сядет за руль и заведет двигатель. Затем он махал ей на прощание рукой, улыбался своей фирменной, обезоруживающей улыбкой и растворялся в тумане.

В эти минуты Энн Рул, будущий автор главного бестселлера о Теде Банди «Незнакомец рядом со мной», думала лишь о том, как повезло обществу, что в нем есть такие светлые и надежные молодые люди.

Она не знала, и не могла знать, что те самые руки, которые учтиво придерживали для нее тяжелую дверь кризисного центра, спустя несколько дней будут душить Джорджианн Хокинс.

Она не подозревала, что тот самый бархатный, располагающий голос, который только что уверял подростка-самоубийцу в ценности человеческой жизни, будет шептать угрозы запертой в машине жертве.

В этом заключался истинный, парализующий ужас феномена Банди. Он не был оборотнем, меняющим облик в полнолуние. Он был человеком без ядра, зеркалом, способным отразить то, что от него хотели видеть окружающие.

Когнитивный диссонанс был слишком велик для человеческой психики. Наше сознание отказывается принимать тот факт, что абсолютное сострадание и первобытная жестокость могут уживаться в одном теле, не вызывая в нем внутреннего взрыва.

Мы запрограммированы верить, что зло носит клеймо. Что у убийцы должны быть пустые глаза, жестокая ухмылка и неконтролируемые вспышки гнева. Что маньяк выдаст себя неуместной реакцией, неспособностью к сочувствию или хотя бы социальной неловкостью.

Но Тед Банди сломал эту систему координат.

Среда, вечер. Он сидит в наушниках на линии доверия. Звонит телефон. На другом конце — женщина, глотающая слезы. Тед понижает голос, делая его мягким, как бархат. — Я понимаю вашу боль. Пожалуйста, не делайте этого. Вы нужны этому миру. Я останусь с вами на линии столько, сколько потребуется.

Он спасает ей жизнь. Он кладет трубку. Аккуратно записывает данные в журнал дежурств идеальным, ровным почерком. Прощается с коллегами, лучезарно улыбаясь.

Четверг, вечер. Он садится в свой светло-коричневый «Фольксваген Жук». На пассажирском сиденье лежит аккуратно свернутая веревка. Он снимает с полки гипсовую повязку — реквизит, с помощью которого он будет давить на жалость своих следующих жертв. Он выезжает на охоту.

Он был спасителем по ночам и палачом днем. И именно эта безупречная маска нормальности стала причиной того, что полиция Сиэтла, имея на руках сотни улик и свидетельских показаний, еще очень долго не сможет разглядеть дьявола, который прятался у всех на виду, мило улыбаясь и предлагая донести книги до машины.

Глава 3. «Его зовут Тед»

В середине 1974 года кабинеты департамента полиции Сиэтла и управления шерифа округа Кинг напоминали бункеры, находящиеся в состоянии затяжной, изматывающей осады. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным застарелым запахом дешевого табака, жженого кофе и бумажной пыли. Стук тяжелых клавиш пишущих машинок сливался в непрерывный, тревожный гул. На стенах, лишенных каких-либо украшений, висели пробковые доски, которые с каждой неделей становились все более пугающими.

На этих досках, приколотые канцелярскими кнопками, множились черно-белые фотографии. Линда Энн Хили. Донна Мэнсон. Сьюзан Ранкурт. Роберта Паркс. Бренда Болл. Джорджианн Хокинс. Улыбающиеся, полные жизни молодые женщины, чьи судьбы оборвались с пугающей внезапностью. Между фотографиями детективы натягивали цветные нити, пытаясь найти географическую, хронологическую или социальную связь. Но нити лишь запутывались, образуя бессмысленную паутину над картой Тихоокеанского Северо-Запада.

Следствие зашло в глухой, парализующий тупик. Ни единого тела. Ни одного места преступления, где можно было бы снять отпечатки пальцев, найти следы борьбы, микрочастицы кожи или капли крови. Девушки исчезали так, словно их стирали с лица земли невидимым ластиком.

Традиционные методы полицейского расследования давали сбой. В 1974 году сыщики не могли запросить биллинг сотовых телефонов, просмотреть записи с уличных камер видеонаблюдения или прогнать ДНК по национальной базе данных. Работа строилась на изнурительном ручном труде: опросах свидетелей, проверке картотек условно-досрочно освобожденных, звонках в психиатрические клиники и бесконечном перекладывании бумаг. Детективы искали человека, склонного к насилию — маргинала, бродягу, человека с длинным списком приводов за нападения, чье поведение должно было привлекать внимание своей неадекватностью.

Но время шло, а «неадекватного маргинала» в радиусе исчезновений никто не видел.

Осознание того, что они ищут не в том направлении, пришло постепенно. Это был не внезапный инсайт, а медленное, мучительное изменение угла зрения. Следователи поняли простую, но леденящую душу вещь: если никто не слышал криков, значит, жертвы шли с похитителем добровольно. Их не тащили в темноту силой. Их уводили при свете дня или в людных местах.

Чтобы заставить умную, осторожную студентку добровольно покинуть безопасную зону и сесть в машину к незнакомцу, этот незнакомец должен был обладать ключом к ее доверию.

Детективы сменили тактику. Они вернулись на кампусы университетов — туда, где жертвы были замечены в последний раз, — и начали задавать другие вопросы. Они перестали спрашивать: «Видели ли вы что-нибудь подозрительное или пугающее?». Они начали спрашивать: «Вспомните, не происходило ли в те дни чего-то странного, нетипичного, но на первый взгляд совершенно безобидного?».

Этот сдвиг в методологии следствия сработал. Изо дня в день, из сотен пустых и бесполезных интервью, сквозь информационный шум начали проступать контуры призрака. На разрозненных территориях кампусов разные, не связанные между собой студентки стали рассказывать одну и ту же историю.

Оружие из гипса и картона

Первые свидетельские показания, которые заставили детективов насторожиться, казались абсолютно не относящимися к криминалу. Это были рассказы о неловких, случайных встречах, о которых девушки вспоминали лишь после долгих расспросов, так как эти эпизоды не вызывали у них чувства тревоги.

Свидетельница с кампуса Университета Вашингтона вспомнила мужчину, которого видела возле студенческой библиотеки. По ее описанию, это был молодой человек в возрасте около двадцати пяти или двадцати семи лет. Он был хорошо сложен, одет в чистые брюки и светлую водолазку, его темные волосы были аккуратно подстрижены. Он выглядел как классический студент юридического или медицинского факультета — интеллигентный, ухоженный, привлекательный.

Но была одна деталь, которая мгновенно выделяла его из толпы. Его правая рука была закована в громоздкую гипсовую повязку и поддерживалась перевязью, перекинутой через шею.

По словам свидетельницы, мужчина пытался нести тяжелую стопку книг и уронил их прямо перед ней. Он неловко попытался собрать их здоровой рукой, извиняясь с обезоруживающей, смущенной улыбкой. Девушка, движимая естественным рефлексом, наклонилась и помогла ему.

— Вы не могли бы помочь мне донести это до моей машины? — спросил он бархатным, вежливым голосом. — Я припарковался совсем недалеко, но с этой рукой я просто не справляюсь.

Она согласилась. Они прошли несколько десятков метров до парковки, где стоял его автомобиль. Она положила книги, он поблагодарил ее, и они разошлись. На этом история закончилась.

Но через несколько дней детектив из соседнего округа, опрашивая студенток Центрального Вашингтонского университета в Элленсбурге, где незадолго до этого пропала Сьюзан Ранкурт, услышал похожий рассказ. Другая девушка описала привлекательного мужчину, который уронил связку папок возле женского общежития. У него на руке был гипс. Он тоже попросил помочь донести вещи до машины. И она тоже помогла.

Затем появилась третья свидетельница. На этот раз мужчина был не с гипсом на руке, а передвигался на костылях, волоча за собой ногу, на которую, по всей видимости, была наложена шина. Он тоже был невероятно вежлив, обаятелен и нуждался в помощи. Он просил девушек донести его портфель.

Когда эти рапорты легли на один стол в управлении шерифа округа Кинг, в кабинете повисла звенящая, холодная тишина. Детективы поняли, что смотрят на modus operandi (образ действия) одного из самых умных и расчетливых хищников в истории американской криминалистики.

Этот человек не использовал нож, чтобы напугать своих жертв. Он не прятался в кустах. Его главным оружием была социальная инженерия. Он блестяще играл на базовых человеческих инстинктах, превращая лучшее, что есть в людях — сострадание и желание помочь ближнему, — в смертельную ловушку.

В обществе того времени, особенно среди воспитанных девушек из среднего класса, вежливость и отзывчивость воспитывались с пеленок. Отказать в помощи привлекательному, интеллигентному человеку, который к тому же физически травмирован, считалось проявлением невероятной грубости. Преступник это знал. Он ломал традиционную динамику власти. На темной улице сильный мужчина пугает женщину. Но привлекательный мужчина со сломанной рукой, неловко роняющий книги, выглядит уязвимым. Он переводит женщину из статуса потенциальной жертвы в статус «спасительницы».

Ее инстинкты самосохранения отключаются. Она не видит угрозы в человеке, который не может даже удержать в руках учебник по юриспруденции. Гипс и костыли были не просто маскировкой — это был театральный реквизит, психологическая отмычка, взламывающая систему безопасности в головах жертв.

Фольксваген Жук и имя без лица

Как только следователи определили паттерн, начался целенаправленный сбор деталей. Девушки, которым посчастливилось отказаться от помощи мужчине с гипсом, или те, кто дошел с ним до парковки, но ушел до того, как он успел захлопнуть ловушку, стали самыми ценными свидетелями в штате.

Благодаря их показаниям у невидимого монстра появилось транспортное средство.

Почти все свидетели описывали одну и ту же машину, к которой раненый незнакомец просил донести его вещи. Это был светло-коричневый или бронзовый «Фольксваген Жук» (Volkswagen Beetle) — культовый автомобиль эпохи, дешевый, экономичный и повсеместно распространенный на студенческих парковках.

«Жук» был идеальным камуфляжем. Он не ассоциировался с опасностью, не выглядел агрессивно, как маслкары, и не выделялся в потоке, как дорогие седаны. Это была машина «соседского парня».

Но была одна деталь, которую заметили несколько наиболее внимательных свидетельниц, деталь, от которой у опытных криминалистов по коже пробежал мороз. Когда они подходили к машине и незнакомец открывал пассажирскую дверь, чтобы они могли положить книги, девушки замечали странность в салоне автомобиля.

Переднее пассажирское сиденье отсутствовало.

На его месте зияло пустое пространство вплоть до заднего дивана. Мужчина обычно объяснял это тем, что машина находится в ремонте, или что он временно снял кресло для перевозки габаритных вещей. Девушки, не чуя подвоха, кивали. Никто из них не догадывался, что это пустое пространство было конструктивной необходимостью для убийцы. Убрав переднее сиденье, он мог заставить жертву сесть на пол, лишая ее возможности легко дотянуться до дверной ручки, или мог легко перекинуть оглушенного человека на заднее сиденье, чтобы его не было видно в окна. Машина была не просто средством передвижения — она была модифицированной, передвижной тюремной камерой, спроектированной с инженерной холодностью.

Помимо автомобиля, сыщики получили еще одну, на первый взгляд, колоссальную зацепку. У призрака появилось имя.

Несколько свидетельниц, описывая свой разговор с мужчиной с перевязанной рукой, вспомнили, как он представлялся. Он не скрывал своего лица, не отводил глаз. Наоборот, он устанавливал зрительный контакт, тепло улыбался и протягивал здоровую левую руку для пожатия.

— Привет, — говорил он. — Спасибо, что выручила. Меня зовут Тед.

Тед. Короткое, дружелюбное, абсолютно заурядное американское имя. Теодор. Детективы записали это имя крупными печатными буквами на доске в управлении полиции. «ЕГО ЗОВУТ ТЕД. ОН ЕЗДИТ НА КОРИЧНЕВОМ ЖУКЕ. ОН ИМИТИРУЕТ ТРАВМЫ».

Казалось бы, следствие совершило прорыв. У них был профиль, был метод, была марка и цвет автомобиля, было даже имя. В обычных условиях дело было бы раскрыто за пару недель.

Но следователи 1974 года столкнулись с феноменом, к которому система правосудия была абсолютно не готова.

Когнитивный диссонанс правосудия

Собранный профиль категорически отказывался укладываться в полицейские шаблоны. Это был парадокс, который тормозил расследование эффективнее, чем отсутствие прямых улик.

Криминалистика того времени только начинала формировать базу знаний о серийных преступниках. В кабинетах, где висели фотографии пропавших студенток, царило твердое убеждение: человек, способный беззвучно похищать и убивать девушек десятками, должен быть монстром не только внутри, но и снаружи. Он должен вызывать отторжение. Он должен быть социальным аутсайдером, человеком с низким интеллектом, плохой речью, неспособным поддерживать нормальные отношения.

А кого описывали свидетели? Интеллигентного, красноречивого, привлекательного молодого человека. Студента с хорошими манерами, который пахнет чистым лосьоном после бритья. Человека, который может подойти к любой девушке в кампусе, и она не перейдет на другую сторону улицы, а улыбнется в ответ.

— Вы хотите сказать, что мы ищем студента юридического? — скептически переспрашивали опытные капитаны, глядя на рапорты. — Парня, который выглядит так, словно завтра будет баллотироваться в Сенат? Убийцы так не выглядят. Убийцы не ездят на чистых «Жуках» и не используют академический язык.

Это было роковое слепое пятно. Детективы искали хищника с клыками и в окровавленных лохмотьях, в то время как хищник носил твидовый пиджак, читал Ницше и работал на телефоне доверия.

Полиция начала проверять регистрации светло-коричневых «Фольксвагенов», но в одном только штате Вашингтон таких машин были десятки тысяч. Имя «Тед» было настолько распространенным, что не сужало круг подозреваемых, а скорее размывало его.

Следователи стояли перед доской с фотографиями. Теперь они знали, как монстр охотится. Они знали его имя и цвет его машины. Они знали, что он невероятно умен, артистичен и обладает пугающим контролем над своими эмоциями.

Но они все еще не могли поверить в то, что этот человек живет среди них, ходит с ними по одним улицам и выглядит абсолютно нормальным. Пока полиция боролась с собственным когнитивным диссонансом, пытаясь совместить образ интеллигентного «Теда» с жестокостью его поступков, сам Тед понял, что его трюк с гипсом работает безотказно.

Он почувствовал вкус абсолютной власти. Осторожность, с которой он действовал весной, начала уступать место высокомерию и пьянящему чувству собственной неуязвимости. Призрак обрел форму, имя и сценарий. И теперь, летом 1974 года, он готовился вывести свой кровавый спектакль из сумерек кампусов на залитый солнцем, многолюдный пляж, чтобы совершить преступление, которое навсегда изменит историю американской криминалистики своей беспрецедентной наглостью.

Глава