У фиалок есть шипы

Мари слушала внимательно, не перебивая, лишь морщинка пролегла у неё между бровей.

— Так ты пришла ко мне просить денег? — спросила она прямо, без обиняков.

Глава 6

Я покачнулась. Сказать «да» значило упасть в собственных глазах ещё ниже. Сказать «нет» — значило солгать.

— Я пришла к тебе за советом, Мари, — ответила я честно. — Денег я просить не смею. И не возьму, даже если ты предложишь. Я должна справиться сама. Но мне нужен совет человека, который знает этот город и этих людей лучше, чем я. Меня слишком давно не было, и я уже ничего не понимаю в столичной жизни.

Мари откинулась на спинку кресла и задумчиво посмотрела на меня. В её взгляде появилось что-то новое — уважение, смешанное с любопытством.

— Ты изменилась, Ася, — сказала она наконец. — Раньше ты была мягче, уступчивее. Не могла слово против сказать никому, а в особенности отцу. А теперь в тебе появился стержень. Это хорошо. Это то, что поможет проторить свой путь.

Она помолчала, обмахиваясь веером (в гостиной было тепло от камина), а потом вдруг подалась вперед, и глаза её загорелись азартным блеском.

— Слушай, Ася. У меня есть мысль. Ты сказала — цветочная лавка. А ты когда-нибудь думала не просто торговать цветами, а украшать ими приемы? Балы? Великосветские собрания?

Я опешила.

— Украшать? То есть брать заказы на оформление? Но у всех свои оранжереи, гостиные украшают собственными цветами.

— Именно! — Мари встала и прошлась по комнате, жестикулируя с тем воодушевлением, которое я помнила в ней ещё с юности, когда она затевала очередную шалость. — Собственными цветами, которые собирают в букеты горничные. А они в этом совершенно ничего не понимают! Послушай, сейчас это становится ужасно модным заграницей. Во Франкии, в Литальянции, даже в раздираемой интригами Вастрии сейчас есть специальные цветочники, которых приглашают для убранства залов. Флористы — так их называют — создают целые композиции, гирлянды, букеты не просто для дам, а для украшения столов, стен, арок! Это совсем иной уровень, понимаешь? Это искусство.

— Но где же мне — начала я, потрясенная самой идеей.

— Погоди, дай договорить! — перебила Мари. — Я к тому, что в Павлобурге этим почти никто не занимается по-настоящему. Купцы, конечно, натаскивают охапки цветов из садов, но это безвкусица. А настоящий свет, тонкие ценители им нужен изыск.

Она остановилась напротив меня.

— Ты, Ася, художница в душе. Ты всегда такой была. Помню, как ты на мои именины сплела венок из полевых цветов — все ахали, думали, из самого Пираижа выписан. У тебя есть вкус, есть чутье.

— Но для таких заказов нужны связи, — возразила я, чувствуя, как внутри загорается робкая искорка надежды, которую я тут же пыталась погасить рассудком. — Нужно, чтобы кто-то узнал о тебе, пригласил, доверился

— Вот именно! — Мари подошла и села на подлокотник моего дивана, понизив голос до заговорщического шепота. — А теперь слушай внимательно. Это секрет, но тебе я скажу. Мой муж, князь Оболенский, на днях получил приглашение. Очень важное. В грядущем месяце будет большой прием, который устраивают банкиры из новоорганизованного финансового траста. «Суворов и К°» называется. Ты, наверное, слышала? Они сейчас скупают акции железных дорог по всей Рослевии, и о них все говорят.

Я покачала головой. До меня доходили лишь отголоски столичных новостей.

— Не слышала? Ну так вот, — продолжала Мари. — Это люди нового склада. Не чопорные аристократы, а дельцы, поднявшиеся на волне прогресса — в купленных предприятиях они внедряют всякие паромеханические новшества. Но они — торгаши, и очень хотят войти в высший свет, понимаешь? Им нужен блеск, нужна репутация. Поэтому они решили устроить прием, какого Павлобург ещё не видел. С размахом, с шиком, но со вкусом. И для этого они ищут лучших. Лучших поваров, лучших музыкантов и лучших флористов.

Она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Если решишься, я могу могу похлопотать о том, чтобы тебя пригласили на встречу с секретарем правления этого траста. Человеком, который занимается организацией приема.

У меня перехватило дыхание. Предложение было столь грандиозным, что я не сразу нашлась, что ответить.

— Но Мари, побойся Бога! Кто я такая? Цветочница без имени, без связей, без рекомендаций. Они же меня и слушать не станут!

— Станут, если я скажу, что ты — моя давняя подруга, дочь Сергея Кнауфа, того самого, — твердо ответила Мари.

Я вздрогнула, словно от пощечины.

— Ты с ума сошла! Это имя — проклятие! Как только его услышат, меня выгонят вон!

— А вот тут ты ошибаешься, моя милая, — улыбнулась Мари загадочно. — Для старой аристократии и простого люда — да, имя Кнауф звучит как красная тряпка для быка. Но для этих нуворишей, для траста «Суворов и К°», основанного на заграничных капиталах? Они, возможно, и сами сколотили состояние на таких аферах, рядом с которыми дела твоего отца покажутся детской шалостью. Они не будут тебя презирать за отца. Напротив, они могут увидеть в этом пикантность. Понимаешь? Ты для них будешь «своей», человеком из того же мира, где деньги делаются быстро и не всегда чисто. Это цинично, Ася, но это правда. Но, конечно, на карточках не нужно писать «Кнауф». Пусть будет как прежде: Анастасия Верская, цветочная лавка «Фиалка», Малая Речная улица.

Я молчала, переваривая услышанное. В словах Мари была своя, пугающая логика. Мир, в который она меня звала, был миром хищников, где о прошлом судят не по моральным меркам, а по практической пользе.

— Но даже если они согласятся меня выслушать, — произнесла я наконец, — что я им предложу? У меня нет ни помощников, ни капитала, чтобы закупить цветы для огромного мероприятия.

— А вот это, ma chere, уже твоя забота, — рассмеялась Мари. — Моё дело — свести тебя с нужным человеком. А уж как ты его убедишь — это твой талант. Думай, Ася, думай! Такие возможности выпадают раз в жизни. Если ты справишься, это будет твой звездный час. «Фиалка» твоя сможет прогреметь на весь Павлобург. И тогда никакой Спиридонов тебе будет не страшен. Напротив, он сам будет умолять тебя остаться в его доме, чтобы прославиться твоей славой.

Я смотрела на Мари и чувствовала, как в груди разгорается пламя. Пламя надежды, почти погасшее, но теперь вспыхнувшее с новой силой. Она верила в меня.

— Мари — начала я, и голос мой дрогнул. — Я не знаю, как тебя благодарить

— И не благодари, — отрезала она, вставая. — Ты бы для меня сделала то же самое. Мы, дамы, должны держаться друг за друга в этом мужском мире. А теперь дай мне неделю. Я поговорю с князем, он замолвит словечко. У него есть выход на того секретаря. Я все устрою и дам тебе знать. Ты только будь готова. И Ася?

— Да?

— Приоденься перед встречей. Не обижайся, но в этом платье ты на секретаря правления финансового траста впечатления не произведешь. У них глаз наметан на дорогие вещи. Я тебе дам немного денег, не спорь! Это не подачка, это дружеский подарок на все именины, которые я пропустила за эти годы.

Она сказала это так решительно, что спорить было бесполезно. Да я и не хотела спорить. Впервые за долгие месяцы я почувствовала, что не одна. Что есть плечо, на которое можно опереться.

Мы проговорили с Мари ещё около часа. Она расспрашивала о моей жизни в провинции, я — о её замужестве, о светских новостях. Оказалось, что многие из наших общих знакомых либо разорились, либо уехали за границу, либо умерли. Время не щадило никого. Когда я, наконец, собралась уходить, Мари проводила меня до дверей гостиной и, на прощание, снова взяла за руку.

— Держись, Ася. Я верю в тебя. И помни: после самых темных туч солнце сияет особенно ярко.

Я вышла на набережную, и свежий ветер с Нави ударил в лицо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая шпили и купола Павлобурга в розовато-золотистые тона. Город, ещё утром казавшийся мне враждебным и чужим, вдруг показался полным надежд. Я шла по гранитным плитам, и сердце моё билось ровно и сильно, словно обрело второе дыхание.

Глава 7

Приемная правления траста «Суворов и К°» поражала воображение. Высоченные потолки с лепниной, стены, обитые тисненой кожей оливкового цвета, тяжелые портьеры из бордового бархата, перехваченные золотыми шнурами. И свет — ровный, спокойный, льющийся из огромных, в полстены, окон, за которыми открывалась широкая, серая, неприветливая гладь реки Нави.

Я сидела на краешке жесткого стула с высокой резной спинкой, вцепившись в ручку большой плетеной корзины, что стояла на коленях. В корзине, бережно укутанная плотной тканью и тонкой папиросной бумагой, покоилась моя гордость — пробная цветочная композиция. Белые розы, нежные, словно облака, и сине-фиолетовые головки коростовника, который в народе зовут бедняцкой травой, но в умелых руках он обретает благородство чертополоха на старинных гравюрах. Я провозилась с этою композицией всю ночь, перебирая каждый лепесток, каждую веточку, стараясь достичь того совершенства, что могло бы поразить даже самых взыскательных ценителей.

Платье на мне было новым. Вернее, старым платьем Мари, которое она передала мне со словами: «Перешей под свой рост, тебе нужнее». Темно-синий шелк, чуть тронутый временем, но всё ещё благородный, я перекроила по своей фигуре, убрала излишние кружева, добавила строгий белый воротничок. В зеркале подсобки я показалась себе почти приличной дамой, и это придало мне смелости. Теперь же, в этой величественной приемной, я вновь почувствовала себя самозванкой.

Сердце мое колотилось где-то у горла. Я смотрела на серую воду Нави, на проплывающие мимо баржи, на противоположный берег с его особняками и шпилями, и не видела ничего. Мысли путались. Мари сделала невозможное — она выхлопотала мне встречу с секретарем правления, неким Викентием Петровичем. От этой встречи зависело всё. Если я сумею убедить его, если моя работа придется ему по вкусу — быть может, мне доверят украшение того самого приема. Тогда долги будут выплачены, лавка спасена, а на прошлое мое, быть может, предпочтут закрывать глаза.

Я взглянула на корзину. Розы, даже сквозь бумагу, источали тонкий, чуть горьковатый аромат.

«Только бы понравились», — подумала я с отчаянием.

Дверь в приемную бесшумно отворилась, и на пороге возник тот самый лакей что прежде проводил меня сюда — вышколенный, в безупречной ливрее, с лицом, не выражающим ровно никаких эмоций.

— Сударыня, — произнес он с легким поклоном. — Господин директор просят Вас пожаловать в кабинет-с.

Я вздрогнула и поднялась, одергивая юбку.

— Директор? Но я ожидала встречи с Викентием Петровичем, секретарем правления, — пролепетала я, чувствуя, как внутри всё холодеет от неожиданности.

— Распоряжение господина директора, — невозмутимо ответствовал лакей. — Господин секретарь не сможет вас принять, он в отъезде-с. Но вас изволит послушать лично один из директоров траста. Однако время у Вас ограничено — всего пять минут-с. Прошу следовать за мной.

Пять минут. Всего пять минут, чтобы решить мою судьбу. Я судорожно схватила корзину с цветами и, стараясь не дрожать, пошла за лакеем. Коридор, по которому мы следовали, казался бесконечным. Миновав несколько дверей, лакей остановился у высокой двустворчатой двери из темного дуба, обитой бронзой, и, приоткрыв её, объявил:

— Госпожа Верская, ваше превосходительство.

Я перешагнула порог и замерла.

Кабинет был огромен. Настолько огромен, что в первое мгновение я увидела лишь темные панели стен, высокие шкафы с книгами, тяжелую люстру под потолком и огромный письменный стол красного дерева, за которым вырисовывался силуэт человека. Человек этот сидел спиной к свету, льющийся из такого же огромного окна, и лица его было не разобрать.

— Подойдите, сударыня, — раздался низкий, чуть насмешливый голос. — Не стесняйтесь. Время, как вам уже сообщили, дорого.

Я сделала несколько шагов вперед, сжимая корзину так, что пальцы онемели. Свет из окна бил мне в глаза, но по мере приближения черты сидящего прояснялись. Темные волосы, гладко зачесанные назад. Широкие плечи, облеченные в безупречный сюртук. Рука с перстнем на пальце, лениво перебирающая листы бумаги.

И вдруг он чуть повернул голову, свет упал по иному, и я увидела его лицо.

Мир покачнулся. Корзина едва не выпала из ослабевших рук. Сердце мое сначала остановилось, а потом забилось с такой бешеной силой, что, казалось, его стук слышен во всем Павлобурге.

Эти янтарно-желтые глаза с вытянутыми зрачками. Этот твердый, чуть хищный абрис губ. Эта прямая линия носа. Восемь лет я гнала от себя эти черты, восемь лет молила Господа стереть их из моей памяти — все напрасно. И вот их обладатель стоял точнее сидел передо мной во плоти. Возмужавший, затвердевший, словно высеченный из камня.

Конрад Фишер.

Тот самый Конрад, с которым мы когда-то, безумно и чисто, были влюблены друг в друга. Сын вастрийского инженера, погибшего во время очередного переворота в этом вечно бурлившем княжестве. Им с матерью пришлось бросить все и бежать в Павлобург, начинать с низов — и Конрад не гнушался ни учиться, ни браться за любую работу. Мой отец, мечтавший породниться с аристократией, и слышать не хотел о нашем браке.

«Нищий вастрийский авантюрист! — кричал он. — Что он может дать тебе, кроме своих жалких амбиций? У него нет даже мало мальского титула. Ему нужны лишь мои финансы!» А я, глупая, наивная девочка, не посмела ослушаться. Я позволила страху перед отцом, перед мнением света, перед потерей привычного комфорта пересилить мою любовь. Я разбила ему сердце. И своё заодно.

Конрад уехал из Павлобурга в тот же год, как мне пришлось отказать ему. И слухи о нем доходили до меня смутные: говорили, он экстерном закончил Павлобургский университет, а затем знаменитую финансовую академию в Пираиже. Затем подался в коммерцию, в паромеханические подряды, в какие-то рискованные предприятия. Я молилась, чтобы у него всё сложилось, но и боялась этих молитв, ибо они будили во мне запретные чувства. А затем у меня не стало возможности следить за его судьбой — крах Сергея Кнауфа разрушил нашу семью и мою жизнь.

И вот теперь Конрад сидел передо мной. В этом кресле. В этом кабинете. Один из директоров траста «Суворов и К°», вершитель судеб, хозяин положения. А я стояла перед ним с корзиной цветов, в перешитом платье, уничтоженная.