Ледовый Гамбит

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 9. Коммунистический капиталист.

Глава 9.

Утро для меня началось только в полдень. Разумеется, внутренние биологические часы профессионального тренера разбудили меня гораздо раньше, но устраивать самодеятельность и беспокоить суровую, бдительную охрану правительственной Ближней дачи мне категорически не хотелось. Слишком хорошо я понимал, что любой лишний шорох в этих коридорах мгновенно заставит парней Власика взвести курки. Поэтому я терпеливо и дисциплинированно лежал на массивном диване, разглядывая лепнину на высоком потолке и ожидая, когда обо мне наконец вспомнят.

Вспомнили ровно в двенадцать часов дня, минута в минуту. Бесшумный, подтянутый сотрудник в синем кителе органов госбезопасности вежливо проводил меня в просторную ванную комнату, где я быстро привел себя в надлежащий вид, смыв остатки тяжелого ночного напряжения, а затем вывел в ту самую гостиную. За богато накрытым обеденным столом меня уже терпеливо поджидали Сталин и Берия. Оба выглядели измотанными, с темными тенями под глазами после тяжелой бессонной ночи, но взгляды их оставались пугающе сосредоточенными, цепкими и абсолютно трезвыми. Пахло крепким табаком, свежим хлебом и кавказскими специями.

Сказать, что мы кушали не спеша, я не могу. Хозяева кабинета изо всех сил старались делать вид, что никуда не торопятся, чинно передавая друг другу приборы и разливая суп, но по их застывшим, натянутым как струна позам было отчетливо видно: они оба до безумия хотят как можно скорее покончить с формальностями и вернуться к нашему ночному разговору, перевернувшему их картину мира. Тем не менее кавказская выдержка победила — мужчины стоически дотерпели до подачи горячего чая, не проронив ни одного лишнего слова в присутствии молчаливых вестовых.

И едва над белоснежной скатертью задымились фарфоровые чашки с крепким янтарным настоем, Лаврентий Павлович, подавшись вперед всем телом и хищно блеснув толстыми стеклами пенсне, задал первый прямой вопрос:

— Ну хорошо, товарищ Володя. С историей будущего мы ночью немного разобрались, определенные выводы для себя сделали. Теперь расскажи: как ты конкретно видишь свои дальнейшие шаги на спортивном фронте? Что нам делать прямо сейчас, на этом ледовом пятачке?

— Всё достаточно просто, — спокойно ответил я, делая небольшой глоток обжигающего чая и откидываясь на спинку стула. — Мы обязаны официально заявить сборные СССР и принять самое активное участие в грядущих чемпионатах Европы и мира — как по фигурному катанию, так и по хоккею с шайбой. Уже этой зимой. Тянуть время нельзя, нужно ковать железо.

— Хм... А если вы там с треском проиграете? Перед лицом всего капиталистического мира? — Берия недоверчиво прищурился, и в его голосе прорезался холодный наркомовский металл. — Политический урон для престижа Союза и партии в случае разгрома просчитывал, парень?

— Можем и не выиграть с первого раза, Лаврентий Павлович. Предвзятое, насквозь гнилое международное судейство в капстранах еще никто не отменял. Нашу страну там, мягко говоря, никто не любит, не ждет и спать спокойно без пакостей в наш адрес не может, — я твердо, без тени робости посмотрел ему прямо в глаза. — Именно поэтому обычными методами нам действовать нельзя. Забудьте про классический советский спорт. Нам нужно их ошарашить, удивить, показать им настоящий кибернетический космос на льду! Мы должны заставить простых иностранных обывателей, всю эту западную публику, искренне болеть за нас и поддерживать советских спортсменов. Понимаете? Даже если западные арбитры попытаются нагло, в открытую нас засудить в угоду своим буржуазным правительствам, их собственный народ на трибунах будет громко, до хрипоты возмущаться этой несправедливостью. Мы устроим грандиозный триумф на глазах у миллионов.

Сталин, до этого момента молча куривший свою неизменную трубку в углу стола, довольно ухмыльнулся в густые усы, перевел хитрый взгляд на соратника и веско произнес:

— Учись, Лаврентий, как дела мирового масштаба делать надо. Парень не просто шайбу гоняет, он зрит в самый корень геополитики. Ну-ка, продолжай, Володя, слушаем тебя внимательно.

— Чтобы заявить о себе во весь голос на их же территории, нам нужно показать, что советские люди могут то, чего в мире не умеет делать вообще никто, — азартно продолжил я, чувствуя, как внутри меня с новой силой разгорается мой прежний, привычный тренерский кураж деспота из двадцать первого века. — Для этого наша спортивная делегация фигуристов должна приехать в Европу намного раньше официального старта соревнований. Нам необходимо за хорошие деньги арендовать местный каток. И там, за неделю до начала турнира, мы начнем проводить ежедневные открытые тренировки для прессы и широкой публики. И поверьте мне: то, что они увидят на этих занятиях — наши невероятные каскады, безупречные тройные прыжки, реактивную скорость и сложнейшие поддержки, которых физически нет в их учебниках, — заставит толпы людей штурмом брать ледовую арену. А мы на этом диком ажиотаже начнем зарабатывать чистую, звонкую валюту! За саму возможность просто прийти, сесть на трибуну и посмотреть на наши тренировки мы будем брать с иностранцев плату. Для начала небольшую, но она уже полностью, с избытком покроет все наши первоначальные расходы на поездку.

— Погоди! — Лаврентий Павлович возмущенно всплеснул руками, его наркомовский разум жесткого госснабженца мгновенно выдал внутренний протест. — Это же означает тратить дефицитную золотую валюту, оторванную от оборонных заводов, на аренду их буржуйских катков еще до начала официального чемпионата! Где здесь рациональность, где логика?

— Да, Лаврентий Павлович. Тратить валюту сейчас, чтобы потом зарабатывать её миллионами и везти в Москву мешками, — я вежливо, но настойчиво и жестко перебил главу Спецкомитета, не давая ему задавить меня авторитетом. — Давайте наконец учиться думать по-другому, более масштабно и цинично. Я скажу вам так: на канадском и американском хоккее за океаном хитрые дельцы уже сейчас зарабатывают колоссальные миллионы, крутят огромные капиталы, а у нас в Союзе этот спорт приносит казне один сплошной убыток. Я предлагаю прямо с этого сезона перевернуть игру и начать зарабатывать на советском спорте. Сделать его оружием экспансии. Поверьте мне, с моими знаниями тактики, психологии толпы и законов шоу мы сможем это сделать в кратчайшие сроки.

— Но где нам изначально брать эту самую валюту на раскрутку, на первые шаги, если в бюджете Империи каждая марка и доллар на строгом учете?! — Берия упрямо гнул свое, буравя меня взглядом из-под пенсне.

— Не поверите, Лаврентий Павлович... Мы возьмем её у них же самих, из их карманов, — я хитро улыбнулся, переводя взгляд с одного вождя на другого. — Причем они сами, добровольно будут приносить нам свои доллары с огромным удовольствием, да еще и в очередь выстроятся у наших посольств, умоляя о контрактах. А мы на эту чистую буржуазную валюту потом станем закупать передовые станки, швейцарские калибры, строить новые заводы, кремниевые фабрики и модно, качественно, красиво одевать наших советских людей. Сделаем спорт золотой жилой для государства.

Иосиф Виссарионович медленно поднялся со своего места, заложил руку за борт серого кителя и задумчиво прошелся по мягкому ковру комнаты, окутанный сизым, ароматным табачным шлейфом. Остановившись у огромного окна, за которым шумели подмосковные сосны, он обернулся:

— И как конкретно ты это себе видишь, Владимир? За счет какого чуда мы совершим этот валютный прорыв? Петь они там на льду будут, что ли?

— Самый простой и быстрый ответ, товарищ Сталин, — это именно песни. Мы будем массово продавать им музыкальные произведения на экспорт.

— Хм... Кому на зажравшемся, пресыщенном Западе нужны наши строгие советские песни? — недоверчиво хмыкнул Берия, поправляя дужку пенсне и качая головой. — У них там своя буржуазная эстрада, джазы и кабаре процветают, индустрия грамзаписи работает как часы. Наших «Коробейников» они вагонами скупать не станут.

— А кто вам сказал, Лаврентий Павлович, что песни будут наши, советские? — я хитро прищурился, выдерживая гроссмейстерскую паузу.

Оба руководителя огромной империи одновременно, с одинаковым выражением лица, недоуменно и потрясено посмотрели на меня. В комнате повисла звенящая тишина.

— Я предлагаю официально, легитимно продавать капиталистам их собственные песни, — веско, с паузами произнес я и выразительно постучал указательным пальцем по своему виску. — Те самые шедевры мировой эстрады, поп-музыки и рок-н-ролла, которые в этой реальности еще даже не написаны их авторами, но уже до единой ноты, аккорда и строчки намертво зафиксированы вот здесь, в моей памяти.

Сталин от неожиданности удивленно усмехнулся в усы, и в его глубоких глазах впервые за день вспыхнул настоящий, искрометный и чисто азартный огонек игрока:

— То есть... ты на полном серьезе хочешь продавать им их же будущую музыку, опережая время и законы природы?

— Именно так, товарищ Сталин. И у меня этих будущих мировых хитов — на английском, французском, испанском языках — в голове скопилось столько, что нам на долгие десятилетия вперед с избытком хватит, чтобы скупить половину их активов. Но мы не должны просто глупо продать им ноты за разовый куш, как дикари. Мы обязаны юридически грамотно, через подставные европейские фирмы оформить и намертво закрепить за СССР все международные авторские права на эти произведения! Пускай крутят их по своему радио, пускай поют в ресторанах, крутят на пластинках и крутят на стадионах, но западные юристы, подчиняясь своим же международным законам, будут сами, своими руками заставлять буржуазные корпорации платить регулярные отчисления на счета Советского Союза. За их же собственные деньги мы устроим им культурный мат.

— Вот ведь паразит... — восхищенно, с истинно грузинским колоритом покачал седой главой Сталин, моментально оценив всю гениальность этой циничной и красивой схемы. — И сколько же чистой валюты мы сможем таким образом получить в нашу казну? На какие цифры мы выходим?

— Думаю, для начала... около миллиарда долларов нам вполне хватит на первичную модернизацию, — скромно пожал я плечами, словно речь шла о покупке буханки хлеба в магазине.

Оба руководителя империи одновременно, словно по невидимой команде, вскочили на ноги со своих мест. У Лаврентия Павловича, от такой запредельной и космической цифры для одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года, аж серебряный подстаканник в руке звякнул об блюдце:

— Сколько... Сколько ты сказал, парень?! Миллиард?! Да ты хоть понимаешь, что такое миллиард американских долларов?!

— Разумеется, всю сумму сразу на блюдечке нам никто не выложит, американские банкиры зубами загрызут за свои центнеры золота, — спокойно продолжил я, уверенно удерживая их внимание и ни на секунду не сбавляя напор. — Но я абсолютно уверен: сразу после нашего грандиозного триумфа на зимнем чемпионате мы сможем заключить первые экспортные контракты миллионов на двести-триста. Для этого нам нужно прямо сейчас, в обстановке строжайшей секретности, подготовить классный, техничный советский музыкальный коллектив, а лучше даже несколько, которые будут безупречно, без совкового акцента исполнять эти песни на иностранных языках. Мы устроим для Запада настоящий, сокрушительный культурный шок! Буржуазная культура будет идти не от них к нам, разлагая нашу советскую молодежь джинсами и жвачкой, а полноводным, чистым и мощным потоком хлынет от нас к ним, переформатируя их мозги под наши стандарты.

Я сделал еще один глоток уже остывающего чая, давая им переварить масштаб экспансии, и плавно перешел к спортивной части нашего плана:

— Двигаемся дальше, зачищаем фланги. Всю ту инновационную хоккейную амуницию, титановые коньки и облегченные шлемы будущего, что сейчас лежат у вас на складе, мы немедленно патентуем на международном уровне через нейтральные страны вроде Швеции или Швейцарии. И начинаем массово продавать капстранам как готовую высокотехнологичную продукцию наших закрытых сибирских заводов, так и официальные лицензии на производство с обязательным отчислением фиксированного процента за каждую выпущенную ими единицу товара. Сразу после окончания чемпионата мира мы милостиво соглашаемся провести грандиозное, триумфальное турне сборной СССР по Канаде и США, играя против их лучших профессиональных клубов. Но строго на наших условиях и за очень большие деньги! Пускай канадские миллионеры платят нам золотом за само право выйти на один лед с советскими мастерами. И, кстати, товарищ Сталин, нам нужно будет серьезно, весомо мотивировать наших собственных игроков — не только красивыми партийными лозунгами и грамотами, но и нормальными, весомыми рублями, квартирами и благами. Голодный спортсмен много не на воюет. А возглавить все это масштабное ледовое дело, как на самих чемпионатах, так и в ходе канадского турне, я предлагаю Василию Иосифовичу. Сын вас не подведет, у него колоссальная административная хватка, он идеальный, жесткий руководитель для такого проекта. И поверьте мне: наш полноводный валютный ручеек очень быстро превратится в бурную, неудержимую реку.

Я замолчал на секунду, давая вождям перевести дыхание и переглянуться, а затем хладнокровно выложил на скатерть свой последний, самый козырной туз из рукава:

— А следующим стратегическим шагом у нас станет — КИНО. Я предлагаю с нуля создать в системе ВВС передовую, оснащенную по последнему слову техники киностудию, которая будет снимать кассовые фильмы по лекалам будущего. Я, конечно, вовсе не режиссер и не помню все киноленты дословно до каждого кадра, но сюжетные линии, сценарии главных мировых блокбастеров, фантастики и будущих триумфаторов Каннского фестиваля в моей памяти зафиксированы четко. Мы найдем в Союзе талантливых, голодных до работы сценаристов, режиссеров и создадим такие шедевры киноискусства, от которых вся голивудская фабрика грез за океаном содрогнется в бессильной злобе и начнет нести миллиардные убытки! Мы перекупим их зрителя.

— И это еще далеко не всё, товарищи руководители, — я заговорщицки улыбнулся, глядя на замерших у стола Сталина и Берию, которые ловили каждое мое слово как откровение. — Я, конечно, вовсе не химик и не медик по своей прошлой спортивной профессии. Но в своем мире я безумно любил на досуге читать художественные книги про таких же попаданцев в прошлые эпохи. И вот кое-какие формулы передовых лекарств, о которых там часто, подробно и популярно писали авторы, я зачем-то намертво заучил на всю жизнь. Думаю, синтезированные в лабораториях Спецкомитета эффективные антибиотики нового поколения и препараты от тяжелых сердечных недугов в пятьдесят третьем году железно заинтересуют министерства здравоохранения по всему земному шару. Фармацевтика — это еще один миллиард в нашу копилку.

Я веско постучал костяшками пальцев по дубовому столу, переводя наш разговор на строгие юридические рельсы:

— Но я упрямо повторюсь, товарищи: на абсолютно все наши изобретения, медицинские формулы, музыку, киносценарии и спортивные товары мы обязаны немедленно получать международные патенты. И делать это нужно тайно, не привлекая внимания, по всему капиталистическому миру, через их же патентные бюро. Пускай они там скрипят зубами в своем Вашингтоне и Лондоне, но исправно платят нам роялти за каждую проданную таблетку и за каждый вырезанный конек! А мы на эти колоссальные, хлынувшие в страну деньги будем строить, строить и еще раз строить новые города в Сибири, автоматизированные заводы и мощнейшие научные центры. Главная наша стратегическая задача — сделать так, чтобы они там, на Западе, до безумия хотели жить точно так же, как живем мы. Чтобы они пускали слюни на нашу витрину, а не мы на их красивую обертку, как это, к сожалению, случилось в моей прежней истории. Более того, через подставные фирмы Берии мы начнем на их же биржах планомерно скупать за эти же деньги акции тех зарождающихся предприятий, которые в будущем гарантировано станут абсолютными мировыми лидерами. А там, где это будет необходимо для стратегических интересов нашего государства, наши проверенные, преданные люди со временем возглавят эти зарубежные концерны. Мы тихо, без шума подчиним себе их экономику изнутри.

Лаврентий Павлович, завороженно слушавший этот грандиозный, пахнущий большими деньгами финансовый план, медленно снял и протер шелковым платком пенсне, хитро прищурился своим фирменным взглядом и задал самый каверзный, чисто номенклатурный вопрос:

— Хорошо, Владимир... Допустим на минуту, что мы со всем этим масштабным, дерзким планом полностью согласились и дали Спецкомитету зеленый свет. Но ответь мне на главный юридический вопрос: кто именно по бумагам будет являться полноправным, законным хозяином всех этих международных патентов и авторских прав за рубежом? На кого оформлять будем, а? На ЦК партии? На Министерство внешней торговли?

— Юридическим собственником на Западе буду являться, например, лично я, — преспокойно, с леденящей душу наглостью ответил я, прямо глядя в глаза всесильному главе атомного проекта. — Ну и, разумеется, весомая доля по нашему внутреннему секретному договору будет напрямую принадлежать Советскому государству. Считайте, товарищи, что я официально стану самым первым в мировой истории коммунистическим капиталистом на службе у социалистической Родины. Мне так удобнее вести дела за кордоном.

Иосиф Виссарионович от такой запредельной, немыслимой для советского подростка дерзости сначала опешил, замер с открытым ртом, а затем тихо, хрипло рассмеялся в кулак, качая головой и довольно ухая:

— Да-а... На редкость скромный молодой человек к нам из двадцать первого века пожаловал, Лаврентий, что и говорить. Скромный, тихий и очень, очень деловой. Нам такие зубастые волки нужны.

В этот судьбоносный день, как и в последующие несколько суток, мы разговаривали в закрытом кабинете Ближней дачи очень долго, до хрипоты в горле, до рези в глазах обсуждая малейшие детали и тактические шаги грядущих реформ. Но надо отдать должное сталинской административной системе — если уж вожди принимали окончательное решение, маховик огромной государственной машины раскручивался с сумасшедшей, умопомрачительной скоростью. Вся бюрократия ломалась в один миг. Работа во всех ведомствах закипела невероятно активно, без выходных и перерывов на обед.

Все те будущие песни и нотные партитуры, которые я часами, без устали пел, хрипел и наигрывал на старенькой гитаре перед трофейными магнитофонами комендатуры, немедленно брались в оборот стенографистками, расшифровывались и официально регистрировались. На одном из таких ночных заседаний я сам, решив проявить осторожность, благоразумно предложил вождям выбрать какого-нибудь надежного, проверенного партией человека из Союза композиторов СССР, на которого можно будет легально зарегистрировать все это колоссальное музыкальное наследие, чтобы лишний раз не светить мое имя перед иностранными разведками.

Услышав мое предложение, Сталин и Берия лишь дружно, во весь голос надо мной посмеялись, наполнив комнату густым хохотом. Вождь народов веско похлопал меня своей тяжелой рукой по плечу, хищно прищурился и произнес знаменитую русскую поговорку, заставив меня замолчать:

— Нет уж, товарищ Володя. Назвался груздем — полезай в кузовок, не надо скромничать. Оформлять все международное авторское право на музыку, коньки и лекарства мы будем строго на твое имя. Под моим личным, жестким контролем. Государство тебя не обидит, но и сорваться с крючка не даст.

И мне ничего не оставалось делать, как послушно лезть в этот самый тяжелый государственный кузовок Спецкомитета, запуская грандиозную, тектоническую культурно-спортивную и экономическую экспансию Советского Союза на мировой арене. Колеса истории со скрипом повернули в нужную мне сторону.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 10. Нокдаун на Марьиной Роще

Глава 10.

Тем временем по всей Европе, в Америке и Англии через подставные лица в строжайшем секрете нанимались самые дорогие, маститые юридические конторы, специализирующиеся на международной защите авторских прав. В тишине адвокатских кабинетов полным ходом готовилась беспрецедентная, массовая мировая регистрация. Мы затаили дыхание в предвкушении того, как старый капиталистический мир содрогнётся от наших скоординированных действий.

Все мои музыкальные воспоминания тщательно собирались и систематизировались в отдельные общие тетради, которые в дальнейшем должны были лечь на столы патентных бюро. Параллельно в отдельный, особый блокнот под личным контролем Берии заносились имена, фамилии и подробная информация о людях из будущего, чьи данные отложились в моей памяти. Я скрупулёзно записывал, чем именно они знамениты, какие государственные посты займут и каких научных, военных или спортивных достижений добьются через двадцать-тридцать лет. Сам порой искренне удивлялся, сколько же колоссальных пластов информации способна выдать моя проснувшаяся память.

К нашему узкому, тайному кругу официально добавились два человека: триумфально возвращённый из опалы и восстановленный во всех правах Николай Власик и, разумеется, Василий Сталин. Внутри этой закрытой компании мы для простоты и оперативности полностью перешли на имена, без чинов и званий, что существенно облегчало работу.

Василий с головой, со всей своей бешеной летучей энергией ударился в организацию нашего официального участия в зимних чемпионатах. Сева Бобров на правах играющего тренера активно и фанатично помогал ему ковать будущую сборную. Через каналы внешней торговли в Канаде всё-таки сумели тайно закупить партию тех самых гибких профессиональных клюшек, а на наших оборонных заводах по моим чертежам уже вовсю шили и клепали анатомическую экипировку и шлемы. Основной упор, конечно, сделали на сыгранных игроков ВВС, но и талантливых ребят Анатолия Тарасова из ЦДСА тоже внимательно отсмотрели и не забыли. По моей жесткой, ультимативной указке играть сборная СССР должна была строго в три полноценных звена, плюс четвёртая дежурная тройка, готовая в любую секунду подменить уставших на льду. Эти консервативные советские мужики в ходе обсуждения тактики выпили из меня килограммы крови, споря до хрипоты, но в итоге мне удалось-таки додавить это революционное для пятидесятых годов решение.

Сам же я в первую очередь плотно занимался нашими фигуристами: лично прорабатывал эскизы костюмов для выступлений, ставил и обкатывал программы. Музыка будущего, под которую им теперь приходилось кататься, в первое время вгоняла советских спортсменов в полный, парализующий ступор. Они на тренировках буквально замирали посреди льда и испуганно слушали эти ритмы, боясь пошевелиться. А уж мои готовые программы, до малейшего шага и виража расписанные в блокнотах, вызывали у ребят настоящий священный трепет.

Ради этого грандиозного смотра в Москву по личному приказу Сталина съехались абсолютно все, кто хоть как-то влиял на фигурное катание в Советском Союзе. На закрытой студии я уже успел лично напеть и записать на пленку несколько ключевых песен. Но самое главное — лучшие столичные портнихи наконец-то закончили шить костюмы для меня и будущих звёзд. И едва мне в раздевалку доставили готовый, расшитый блестками экстравагантный наряд «а-ля ранний Евгений Плющенко», я не выдержал. Тренерский кураж взял верх. Наплевав на условности, я решил устроить полноценный, дикий по своей дерзости прокат.

На этот строго закрытый, секретный показ в манеже Марьиной Рощи собрались все ведущие мэтры фигурного катания Москвы и Ленинграда, включая Глязера, Толмачёву и Васильева. И я, дождавшись, пока из динамиков взревет размашистый, сексуальный и невероятно драйвовый ритм песни Тома Джонса «Sex Bomb», выдал им на льду ТУ САМУЮ легендарную программу будущего.

Сказать, что это был сокрушительный, тектонический разрыв всех советских шаблонов — не сказать вообще ничего. Но когда затих финальный, вибрирующий аккорд «Sex Bomb» и я замер в эффектной, вызывающей позе, в манеже воцарилась не просто тишина. Это был вакуум. Гробовая, звенящая, почти физически осязаемая пустота.

Я медленно выпрямился и посмотрел на трибуны. Мэтры в суконных пальто сидели с абсолютно пустыми, ничего не выражающими лицами. Никто не шептался. Никто не качал головой в осуждении. Никто не возмущался. Они просто не могли. Их академический мир, выстроенный десятилетиями, только что рухнул за три минуты, и они ещё не успели даже осознать масштаб катастрофы. Это был полный, сокрушительный нокаут. Они смотрели на меня так, как смотрят на стихийное бедствие — с ужасом и завороженным пониманием, что сопротивляться бесполезно.