Неслучайная невеста

— Ты предлагаешь снести внутренние перегородки. — Я обернулась к нему. — Твой план предполагает полную перепланировку второго этажа. Ты хочешь сделать open space в историческом здании.

— Потому что это будет клубный дом, а не музей. — Он скрестил руки на груди. — Люди, которые купят здесь квартиры, хотят простора, света, современных планировок. Если мы сохраним все эти маленькие комнатки, мы не продадим ни одного метра.

— Это памятник архитектуры! У него охранный статус!

— Именно поэтому мы можем менять интерьеры. Фасад и несущие конструкции защищены, а внутренняя планировка — нет. Я проверял.

Мы стояли посреди пыльного холла и сверлили друг друга взглядами. Я чувствовала, как внутри закипает гнев — профессиональный, праведный, тот самый, который всегда вспыхивал, когда кто-то пытался «улучшить» историю.

— Ты не понимаешь, — сказала я. — Эта усадьба — не просто стены. Это свидетель эпохи. Здесь жили люди, которые строили Москву. Здесь бывали Пушкин, Вяземский, Грибоедов. Каждая комната помнит их голоса, их шаги. А ты хочешь превратить это в безликий лофт с панорамными окнами.

— Я хочу дать этому зданию новую жизнь, — возразил он. — Если мы сделаем из него музей, он будет пустовать, как последние двадцать лет. А если мы сделаем жилой дом, здесь будут люди. Дети. Смех. Жизнь. Разве это плохо?

— Жизнь — это хорошо. Но жизнь не означает уничтожение истории.

— А я и не предлагаю уничтожать. Я предлагаю адаптировать.

Мы снова замолчали. Я смотрела на него и думала: вот он, Кирилл Северов, весь как на ладони. Прагматичный, рациональный, считающий каждую копейку. И в то же время — неравнодушный, раз он вообще взялся за этот проект. Он мог бы построить безликий жилой комплекс в чистом поле и заработать вдвое больше. Но он купил заброшенную усадьбу и хочет вдохнуть в нее жизнь.

Просто мы по-разному понимали слово «жизнь».

— Ладно, — сказала я, доставая планшет. — Давай пройдем по всем помещениям. Я сделаю замеры и отмечу, что можно сохранить.

— А что нельзя?

— Это мы будем обсуждать. Комната за комнатой.

— Ты будешь спорить по каждой двери?

— По каждой. — Я впервые за день улыбнулась. — Ты же знаешь, я упрямая.

Он посмотрел на меня — и вдруг улыбнулся в ответ. Улыбка была усталой, но теплой.

— Знаю, Верочка. Всегда это знал.

«Верочка». Он назвал меня Верочкой. Так же, как тогда. Я сделала вид, что не заметила, и пошла к лестнице, но сердце колотилось где-то в горле.

Мы провели в усадьбе четыре часа. Облазили все три этажа и подвал, заглянули в каждую комнату, каждую кладовку. Я фотографировала, делала пометки, спорила с Кириллом по каждому пункту. Он хотел снести стену между гостиной и библиотекой — я настаивала на сохранении. Он предлагал заменить деревянные перекрытия железобетонными — я доказывала, что старые балки еще крепкие. Он ворчал, что сроки горят, а я торможу процесс. Я отвечала, что реставрация не терпит спешки.

К концу четвертого часа мы оба охрипли.

— Ты невозможна, — сказал он, когда мы вышли на крыльцо.

— Я знаю. Мне уже говорили.

— Кто?

— Бывший муж.

Он замолчал. Мы стояли на крыльце и смотрели на закат. Солнце садилось за старые липы, и парк тонул в золотистом свете.

— Почему вы развелись? — спросил он тихо.

— Это обязательно обсуждать?

— Нет. Но я хочу знать.

Я помолчала, глядя на темнеющее небо.

— Потому что он хотел детей, а я не могла их иметь. — Мой голос прозвучал глухо. — После выкидыша на пятом месяце врачи сказали, что шансов почти нет. Он не захотел мириться. Нашел другую.

— Вера…

— Это было давно. Я уже пережила. — Я застегнула пальто. — Завтра пришлю тебе уточненный план. До встречи.

И пошла к машине, не оборачиваясь. Он окликнул меня, но я не остановилась.

В машине я включила подогрев сидений, закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Зачем я ему это рассказала? Зачем вообще затронула эту тему? Он не должен знать. Он не имеет права знать.

Но я рассказала. И в его глазах, когда он услышал про выкидыш, мелькнуло что-то такое — не жалость, нет, — что-то глубже. Понимание? Общая боль?

Я не знала. И не хотела знать.

Впереди был долгий проект, долгие месяцы совместной работы и долгие разговоры, которых я боялась больше всего.

Я завела мотор и поехала в город. Усадьба осталась позади — молчаливая, замерзшая, ждущая своего воскрешения. Так же, как и я.

Глава 5. Ночной звонок

Вера

Это случилось в ночь на среду.

Я вернулась домой поздно — задержалась в бюро, доделывая уточненный план для Кирилла. Телефон показывал половину двенадцатого, когда я наконец вставила ключ в замок, мечтая только о двух вещах: горячем душе и подушке.

Душ я приняла. А вот до подушки не дошла.

Я стояла в ванной, вытирая волосы полотенцем, когда услышала странный звук. Сначала подумала — показалось. Старый дом, старые трубы, чего только не бывает. Но звук повторился: глухой удар где-то в стене, а потом — шипение.

Я открыла дверь ванной и выглянула в коридор.

И замерла.

Из-под двери кухни выползала вода. Медленно, но верно она растекалась по паркету, темным языком подбираясь к книжному шкафу.

— Черт!

Я бросилась на кухню и распахнула дверь. Зрелище, открывшееся мне, было апокалиптическим. Труба под раковиной лопнула, и оттуда хлестала вода — горячая, судя по пару, заволакивающему помещение. Пол был уже по щиколотку в воде. Мои тапочки моментально промокли.

Я метнулась к раковине, попыталась перекрыть вентиль — бесполезно, он прокручивался вхолостую. Тогда я бросилась в коридор, к щитку, но нужный кран, кажется, заклинило намертво. Горячая вода все прибывала.

Телефон. Мне нужен телефон.

Я схватила его с тумбочки и набрала аварийную службу.

— Алло, диспетчерская? У меня прорвало трубу!

— Адрес? — равнодушный женский голос.

Я продиктовала.

— Бригада будет через два-три часа. Ждите.

— Два-три часа?! У меня тут потоп! Через два часа весь подъезд затопит!

— Ничем не могу помочь. Аварий много, бригады разъехались. Ждите.

Гудки.

Я стояла в коридоре, прижимая телефон к уху, и смотрела, как вода подбирается к книжному шкафу. Там были мои альбомы по архитектуре. Раритетные издания, которые я собирала пятнадцать лет. Чертежи. Фотографии.