Эпоха Соло или Всё Включено, Кроме Любви. Эпизод Первый

Элли Ван Хаутен

Эпоха Соло или Всё Включено, Кроме Любви. Эпизод Первый

Эпизод Первый

Лондон встречает январь так, как встречает всё остальное — с холодной вежливостью человека, который не собирается извиняться за погоду. Дождь здесь не льёт, он присутствует. Как невидимый сосед, который никогда не уходит, но и не создаёт проблем, пока ты сама не откроешь дверь и не впустишь его в разговор.

Я, Кейт, тридцать четыре года, стою на автобусной остановке на Аппер-стрит и смотрю, как капли собираются на рукаве моего единственного приличного пальто, и думаю о том, что если бы кто-то сейчас спросил меня, что я делаю со своей жизнью, честным ответом было бы: жду автобус и параллельно проверяю, не пришёл ли перевод за аренду студии.

Пришёл. Слава богу. Значит, ипотека за квартиру, в которой я на самом деле не живу — потому что живу в комнате поменьше, а студию сдаю, — будет оплачена ещё один месяц. Это называется «жить в притык», но по-английски это звучит благороднее: living on the edge. Как будто я скалолаз, а не тридцатичетырёхлетняя женщина, вычисляющая разницу между арендной платой и коммуналкой в приложении банка.

Через сорок минут я должна быть в «Красном свете» — нашей кофейне на углу, где уже три года по четвергам собираемся я, Моника, Симона и Шейла. Кофейня называется так не из-за квартала красных фонарей, а потому что хозяин, пожилой итальянец Марко, выкрасил дверь в ярко-алый цвет и заявляет всем, кто спрашивает, что это «цвет страсти к эспрессо». Мы в шутку называем его «светофором» — потому что именно здесь мы каждую неделю останавливаемся, чтобы понять, ехать дальше или нет.

I

Я прихожу первой, как всегда. Беру свой столик у окна — тот, что чуть шатается на одной ножке, и Марко подкладывает под неё сложенную салфетку каждое утро, зная, что я сяду именно туда.

— Кейт, любовь моя, — говорит он с акцентом, который за двадцать лет так и не смягчился, — тебе как обычно? Флэт уайт и грусть на вынос?

— Только флэт уайт, Марко. Грусть у меня своя, спасибо.

Он смеётся так, будто я сказала что-то невероятно остроумное, хотя я говорю это почти каждую неделю. Мужчины в моей жизни делятся на две категории: те, кто смеётся над моими шутками из вежливости, и Марко.

Пока жду девочек, открываю ноутбук. У меня есть документ, названный «Черновик — не открывать», в котором ровно три предложения, написанные полгода назад, и дальше — пустота, белая, немая, укоризненная. Я хочу написать книгу. Хотела всегда, с двадцати двух лет, когда закончила журфак и решила, что буду следующей великой хроникёршей современной жизни. Вместо этого я одиннадцать лет писала чужие тексты — сначала в глянце, потом копирайтером для стартапов, которые обещали изменить мир доставкой веганских снеков, а потом закрывались, не заплатив за последний месяц. Сейчас я формально «между проектами». Неформально — я боюсь.

Дверь звенит колокольчиком. Заходит Моника, в идеальном тёмно-синем пальто, с лицом человека, который весь день считал чужие деньги и ни секунды — свои эмоции.

— Не спрашивай, — говорит она, падая на стул напротив меня.

— Тогда не буду спрашивать про Тома.

— Именно про Тома я и не хочу, чтобы ты спрашивала.

Моника — финансовый аналитик в Сити, и по иронии она может за полторы минуты объяснить клиенту, почему его инвестиционный портфель нестабилен, но за год так и не смогла объяснить своему бойфренду, почему ей нужен ответ на простой вопрос: мы вообще куда-то движемся или нет.

— Ладно, — говорю я. — Тогда просто скажи: как дела у Тома.

Она бросает на меня взгляд, который на языке Моники означает «я тебя ненавижу, но ты права, мне нужно выговориться».

— У Тома всё прекрасно. У Тома повышение. У Тома новая идея — не покупать квартиру сейчас, потому что «рынок нестабилен», а подождать «более удачного момента». Знаешь, сколько раз я слышала про удачный момент за этот год? Три. Три удачных момента, которые он упустил, потому что был неудачным моментом внутри.

— Это стихи, Моника. Ты сейчас говорила стихами.

— Мне тридцать пять лет, Кейт. Я хочу ребёнка. Не через пять лет удачных моментов. Сейчас, пока это ещё физически осмысленно.

Она произносит это ровным голосом, каким обычно объясняет диверсификацию рисков, но я вижу, как дрожит её рука, когда она снимает перчатки.

Звенит колокольчик снова. Симона входит стремительно, как будто кофейня — это переговорная, а не место для отдыха. На ней спортивный костюм за цену, равную моей месячной аренде, в ушах беспроводные наушники, которые она не вынимает даже за столом, пока не видит, что мы уже здесь.

— Простите, — говорит она, садясь и наконец вытаскивая один наушник. — Была на созвоне с Сан-Франциско. У них там утро, у меня вечер, у моего мозга — полночь в никуда.

Симона работает в IT удалённо — что-то в разработке продукта для американской компании, зарплата в долларах, которая выглядит внушительно на фунтовом счету. Она — живая реклама «соло-максинга»: путешествует одна, ходит на йога-ретриты одна, недавно вернулась с Бали, где, по её словам, «наконец нашла тишину внутри себя». Мы все киваем, когда она это говорит, хотя знаем: тишина внутри неё каждый вечер заполняется голосом чат-бота, с которым она разговаривает часами, потому что, по её собственному признанию однажды в подпитии, «с ним не нужно притворяться, что тебе интересно про его маму».

— Как Бали? — спрашивает Моника.

— Прекрасно. Дорого. Одиноко в хорошем смысле, — Симона делает паузу. — Хотя знаете что, вчера я час обсуждала с Джаспером свои границы в отношениях.

— Джаспер — это новый мужчина? — спрашиваю я, чувствуя проблеск надежды за неё.

— Джаспер — это имя, которое я дала своему чат-боту.

Тишина за столом длится ровно столько, сколько нужно, чтобы Марко успел принести две чашки капучино, которые никто не заказывал, потому что он знает наш порядок наизусть.

— Ты дала имя приложению, — говорит Моника медленно.

— У всех есть свои методы совладания со стрессом, — отвечает Симона, защищаясь так резко, что становится ясно: это не шутка и не бравада. Это её реальность, и она о ней не хочет говорить дальше.