Там, где цветёт Аконит

Марк понимал, что копать нужно не в офисе, не в бухгалтерских документах и не в отчетах о прибылях и убытках. Копать нужно было там, где пересекаются две линии, две нити, ведущие к разгадке: аконит и роза. Яд и его символ. Орудие убийства и подпись убийцы. А пересекаются они в одном-единственном месте, которое назвал Штерн. Частный Ботанический сад «Эдем». Фонд «Эдем». Загадочная организация, о которой Марк раньше никогда не слышал. Название звучало как насмешка. Эдем. Райский сад, в котором, судя по всему, растет древо смерти, а змей-искуситель свил себе гнездо среди райских кущ. Марк представил, как войдет туда, в это царство хлорофилла и фотосинтеза, где воздух влажен и наполнен тяжелым, сладким запахом земли и цветов, где под стеклянными куполами оранжерей царит вечное лето, и его передернуло от омерзения. Терпеть не может ботаников. Этих тихих, погруженных в себя людей, которые способны различать сотни оттенков зеленого и знают латынь лучше, чем родной язык. Они казались ему существами с другой планеты, инопланетянами, случайно затесавшимися в человеческое общество. Их мир был упорядочен и понятен им одним, полный скрытых смыслов, символизма и смертельных опасностей, спрятанных за красивым цветением. Взять тот же аконит. Красивый синий цветок, похожий на шлем римского воина, и он же — один из самых страшных ядов в истории человечества, упоминаемый еще в древнегреческих мифах. Сколько нужно знать, чтобы вырастить его, выделить чистый алкалоид, рассчитать смертельную дозу, подмешать в пищу или питье так, чтобы жертва ничего не почувствовала? Это не просто преступление. Это искусство. Мрачное, извращенное искусство убивать при помощи красоты.

Убийца — кто-то из этого мира. Это было очевидно, как белый день. Кто-то, кто разбирается в ботанике на профессиональном, даже экспертном уровне. Садовник, селекционер, ученый-ботаник, фармацевт, ландшафтный дизайнер. Кто-то, кто имеет доступ и к ядовитому растению, и к этой дурацкой розе «Папесса Иоанна», которая растет в единственном экземпляре во всем городе. Или тот, кто просто знает, где их взять, и у кого есть ключ от оранжереи. Круг сужается до сотрудников «Эдема» и их ближайшего окружения. Марк закрыл папку, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая, знакомая боль — предвестник мигрени. Размышлять дальше не имело смысла, не имея на руках исходных данных, не увидев место преступления и не поговорив с людьми. Нужно было ехать в «Эдем», смотреть на этих любителей флоры, нюхать их драгоценные цветочки и задавать неудобные вопросы. Эта перспектива радовала его не больше, чем визит к стоматологу-садисту без анестезии, но выбора не было. Вернее, выбор был, но он был сделан в ту самую секунду, когда он увидел сумму на чеке.

Он встал, чувствуя, как затекли ноги и спина, надел свою неизменную черную кожаную куртку — достаточно потертую, чтобы не привлекать внимания, но еще крепкую, способную выдержать и ветер, и дождь, и, в случае чего, скользящий удар ножом. Сунул в карман телефон, бумажник с жалкими остатками наличных и чеком, который теперь был дороже всего, что он имел, и ключи от старого, но надежного внедорожника «Тойота Ленд Крузер», прошедшего с ним огонь, воду и медные трубы. Перед уходом он запер ящик стола с анализами Алисы на ключ, машинально проверил, надежно ли защелкнулся замок. В этом машинальном, доведенном до автоматизма жесте была вся его жизнь: запереть, спрятать боль, заслонить ее собой, сделать вид, что все в порядке. Выйдя на лестничную клетку, где пахло кошками, жареным луком и еще чем-то неуловимо затхлым, он на секунду задержался, прислушиваясь к звукам старого дома — где-то наверху играло радио, на площадке ниже хлопнула дверь, залаяла собака. Перед внутренним взором снова встал лепесток. Бархатный, темный, с серебряным краем. Кусочек смерти, зажатый в мертвой, уже начавшей коченеть руке. Не просто улика. Подпись. Вызов. Послание, адресованное не столько самому Морозову — он-то уже мертв и ничего не прочтет, — сколько тем, кто будет расследовать его смерть. Или, может быть, обществу в целом.

Марк спустился по лестнице, шагая через две ступеньки, толкнул тяжелую, обшарпанную дверь подъезда и шагнул под моросящий дождь. Серое, низкое небо нависало над городом свинцовой крышкой, обещая затяжную, многодневную непогоду. Мелкие, холодные капли били по лицу, забирались за воротник, стекали по шее, но он почти не замечал их. Он забрался в машину, которая встретила его знакомым запахом табака, старой кожи и того особого аромата, который бывает только в автомобилях, где много курят и редко моют. Завел двигатель. Мотор заурчал ровно и успокаивающе, как старый друг, который никогда не подводит. Предстояла дорога через весь город, на окраину, в промзону, где среди бетонных коробок, складских ангаров и ржавых железнодорожных путей затерялся островок искусственной, рукотворной природы. Сад, в котором, судя по всему, созрели ядовитые плоды. Он ехал, не включая музыку и не закуривая, что было для него редкостью, прокручивая в голове возможные сценарии разговора с директором сада, с сотрудниками, смотрителями, садовниками. Нужно быть осторожным, не спугнуть раньше времени. Представиться журналистом, пишущим статью о редких растениях? Инвестором, желающим вложить деньги в ботанические исследования? Просто любопытствующим, случайно забредшим в эти края? Врать он умел виртуозно, это было частью его прежней профессии, где легенда могла спасти жизнь, но сейчас ложь должна была быть особенно филигранной. Эти люди, ботаники, они как мимозы: чувствуют фальшь, как растения чувствуют недостаток света или избыток влаги.

Он вспомнил слова Штерна, брошенные вскользь, но запавшие в память: «Что-то личное». Да, убийство с таким антуражем — это не бизнес, не заказное убийство, не устранение конкурента. Это месть, это ненависть, это сведение каких-то давних, запутанных счетов, корни которых уходят глубоко в прошлое. Или любовь. Любовь, доведенная до безумия, до одержимости, тоже умеет носить маску изощренной, рафинированной жестокости. Что связывало строительного магната Морозова и тихий, оторванный от мира Ботанический сад? Какие тайны могут скрываться под стеклянными куполами «Эдема»? И какую роль во всем этом играет цветок с именем Папессы Иоанны — легендарной женщины, якобы занимавшей папский престол в Средние века, чье существование до сих пор оспаривается историками? Слишком много вопросов для человека, который еще сегодня утром не знал, чем заплатит за очередной курс иммуноглобулина для дочери.

Внедорожник, фырча и разбрызгивая лужи, свернул с оживленного проспекта на узкую, извилистую дорогу, ведущую в промзону. Пейзаж за окном резко переменился: вместо нарядных фасадов и витрин — глухие бетонные заборы, исписанные граффити, ржавые контейнеры, горы строительного мусора и редкие, чахлые деревья, чудом выжившие в этом царстве железа и асфальта. Навигатор показывал, что до «Эдема» осталось меньше километра. Марк сбавил скорость, вглядываясь в серую пелену дождя, которая становилась все гуще. Вскоре за бетонным забором, украшенным поверху ржавой колючей проволокой, показались стеклянные купола оранжерей. Они блестели, мокрые от дождя, и были похожи на гигантские мыльные пузыри, каким-то чудом застывшие среди унылого индустриального пейзажа. Это и был вход в рай. Или в ад. Для Марка это сейчас было одно и то же.

Он остановил машину у ворот, украшенных затейливой ковкой — листьями, цветами, какими-то мифическими существами, сплетающимися в сложный, барочный орнамент, — и заглушил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только шумом дождя по крыше автомобиля, монотонным и убаюкивающим. Марк сидел неподвижно, собираясь с мыслями, готовясь к предстоящему разговору, к этой неизбежной встрече с миром, который он так презирал и не понимал. Терпеть не может ботаников. Но сейчас ему придется стать одним из них, влезть в их шкуру, понять их язык, их образ мыслей, их мотивацию. Ради Алисы. Ради того, чтобы у нее был шанс увидеть не только эти серые, унылые дожди, но и настоящее солнце. Ради ее будущего он был готов сделать то, чего не делал никогда в жизни: проявить терпение, сдержать свой характер и погрузиться в ненавистный, но, как выяснилось, смертельно опасный мир ботаники. Он глубоко вздохнул, взял с пассажирского сиденья папку Штерна, открыл дверцу и шагнул в промозглую сырость навстречу царству растений, ядов и тайн. Впереди его ждал Эдем, и Марк еще не знал, что из этого сада не всем суждено выйти живыми.