После развода — в ведьмы. Бывший муж и прочая нечисть

— Пять тысяч в месяц, включая электричество и шкаф. Касса моя. Уборка зоны моя. Если мешаю проходу или получаю претензию санитарной службы, съезжаю за два дня.

— Три тысячи.

— Пять.

— Ты торгуешься в неправильную сторону.

— Три тысячи выглядят как помощь подруге. Пять — как дешёвая аренда метра в действующем кафе.

— А если я хочу помочь подруге?

— Тогда помоги мне не делать вид, что у проекта нет расходов.

Мила закрыла мою таблицу ладонью.

— Хорошо. Пять. Но кофе по себестоимости.

— Это можно включить в приложение.

— Если ты составишь приложение к аренде на кофе, я подмешаю тебе обычный сахар.

Мы подписали простой договор на месяц. Я перевела пять тысяч и вычеркнула из ближайших расходов замену окон на втором этаже. Заклеить щели можно было временной лентой. Спать ещё несколько дней на диване у Милы — тоже, если не обсуждать это слишком подробно.

К восьми вечера договор лежал в моей папке, лаборатория приняла заявку на анализ сырья, а в телефоне появился отдельный счёт проекта. Я назвала его «Лавка», потому что выбирать красивое название при нулевой выручке казалось преждевременным.

Оставалось забрать из дома ноутбук и проверить пломбы.

В Аптекарском переулке уже горели фонари. Я включила в телефоне запись до того, как отперла дверь. Белая пломба на техническом входе сохранила синюю полосу. Нижняя — тоже. Индикаторы на втором этаже не изменились.

Я поднялась в лабораторию, убрала договор в папку и взяла ноутбук. На выходе луч фонаря скользнул под лестницу.

Вчера там стояли коробки с пустыми банками. Днём я перенесла их к стене, чтобы добраться до нижнего ящика шкафа. Теперь на пыльном полу виднелся прямоугольный край чего-то серого.

Я присела, не касаясь находки. Под первой ступенью, за узкой планкой, была приклеена пломба размером с почтовую марку. Не сухая бумажная, какими пользовалась городская палата пять лет назад, а современная полимерная: серое поле, тонкая медная нить и обрезанный край номера.

Она находилась выше официальной пломбы Ратникова и не перекрывала проход. Её спрятали так, чтобы она фиксировала движение лестничной доски.

Я увеличила изображение на экране. На сером поле сохранились четыре печатных знака: «…НС-47».

Такая же система кодов стояла на контрольных наклейках производственных линий «Баланса». Две буквы обозначали филиал, две цифры — участок.

Я знала это, потому что сама утверждала инструкцию по маркировке.

Трогать пломбу я не стала. Сняла общий план, крупный план с линейкой, записала время и позвонила по номеру из предписания.

Ратников ответил после второго гудка.

— Что изменилось?

— Нашла под лестницей чужую контрольную пломбу. Полимер, медная нить, номер обрезан. Похожа на внутреннюю маркировку «Баланса».

— Пломба повреждена?

— Один край срезан до того, как я её увидела. Я не касалась.

— Цвет официальных индикаторов?

— Белый с синей полосой.

— Холод, запах металла, изменение самочувствия?

— Нет.

— Закройте помещение и не оставайтесь там. Я приеду утром с криминалистическим комплектом.

— У меня на десять назначен осмотр.

— Теперь на девять.

— Принято.

Я заперла дверь, проверила видео и отправила копии в облачное хранилище. Потом постояла под неисправным водостоком, слушая, как капли ударяют по металлу.

Утром у меня было наследство, которое проще продать. К вечеру появился проект, договор аренды и улика с маркировкой компании бывшего мужа.

Зоя Петровна перезвонила, когда я дошла до угла.

— Завтра буду к половине девятого, — сказала она. — Возьму реактивы для проверки отклика.

— Инспектор назначил осмотр на девять.

— Значит, успеет увидеть, как ты выполняешь инструкцию.

— Я не соглашалась на проверку.

— Согласишься после того, как прочитаешь протокол. Или законсервируешь источник и будешь пятнадцать рабочих дней ждать бумагу о том, почему твой дом уже кому-то должен.

— Вы умеете не давить на человека?

— Умею. Поэтому не стану зажигать состав без твоего письменного согласия. Но прийти могу без него.

Она отключилась.

Я посмотрела на завёрнутый ключ в раскрытой сумке. За весь день он ни разу не нагрелся.

Это не делало его обычным. Только означало, что завтра мне предстояло выяснить, на что именно он отзывался — и что во мне отвечало ему.

ГЛАВА 3. Дар по инструкции

Зоя Петровна пришла в восемь двадцать семь и первым делом запретила мне прикасаться к её корзине.

— Там рабочие реактивы, — сказала она. — Пока ты не подписала согласие и инспектор не открыл временную процедуру, ты свидетель, а не участник.

— Вчера я была хозяйкой.

— Хозяйкой останешься. Ведьмой можешь не стать.

Она расстелила на лабораторном столе белую салфетку, поставила два одинаковых стакана с притёртыми крышками, коробку с калиброванной солью и запечатанный пакет сушёной рябины. Рядом легли электронные весы, термометр, три чистые ложки и металлический жетон с красной полосой.

Я проверила пломбы и включила обогреватель, подключённый удлинителем из соседнего здания. Мила договорилась с владельцем мастерской через стену и потребовала, чтобы я внесла электричество в расходы проекта. В лаборатории стало шестнадцать градусов вместо вчерашних тринадцати. Для обычной работы мало, для проверки температуры тела — достаточно, чтобы не списать результат на помещение.

— Завтракала? — спросила Зоя Петровна.

— Да.

— Кофе?

— Один.

— Лекарства, алкоголь, успокоительные за последние сутки?

— Нет.

— Температура?

Я протянула ей термометр с показанием тридцать шесть и шесть.

— Не торопись доказывать, что подготовилась. Сначала прочитай.

Она передала мне протокол проверки наследного отклика на шести страницах. Я села за край стола и начала с первой строки.

Проверка не давала квалификации и не заменяла экзамен. Наставник отвечал за состав и порядок действий, инспектор — за законность и остановку при угрозе, проверяемый — за точное выполнение указаний и немедленное сообщение о симптомах. Разрешалось одно включение малого порога длительностью не более шестидесяти секунд. Запрещалось использовать воду источника, вскрывать нижнюю камеру или менять задачу после начала.

В перечне возможных реакций были покалывание пальцев, снижение температуры кожи, тремор, временное ослабление вкуса и обоняния. При боли в груди, спутанности речи и падении температуры ниже тридцати пяти с половиной проверку следовало прекратить и вызвать врача.

— Почему сначала страдают вкус и запах? — спросила я.

— Не всегда сначала. Настройка идёт через способность различать свойства вещества. Тело платит тем, чем ты пользуешься. Наследные линии отличаются.

— А тепло?

— Источник не варит состав вместо тебя. Он усиливает заданную связь, а ты удерживаешь её. На это уходит тепло.

— Возвращается само?

— После малой работы — обычно за несколько часов. После большой можно неделю не чувствовать запаха или заработать повреждение нервов. Поэтому большая работа начинается со сметы риска, а не с храбрости.

Я дошла до пункта о добровольности. Согласие можно было отозвать до произнесения задачи. После активации требовалось сначала выполнить команду остановки, затем отходить от линии.

— Кто сформулирует задачу? — спросила я.

— Я даю точную фразу. Ты произносишь. Сегодня порог должен задержать только активированную контрольную печать с красной меткой. Он не остановит человека, нож, болезнь, дурные намерения или всё зло на свете.

— Если через него пронесут другую печать?

— Ничего не произойдёт.

— Если жетон положить в карман?

— Сработает на жетон, не на карман.

— А без рябины?

— Не будет носителя настройки. Соль удерживает границу, рябина связывает задачу с переходом. Источник даёт питание, ведьма задаёт условие.

— Один состав — одна задача.

— Вот теперь можешь подписывать.

Я подписала согласие, но графу о проведении оставила пустой.

В девять ровно с улицы донёсся звук машины. Арсений вошёл с чёрным кейсом и прозрачной папкой, увидел подготовленный стол и остановился у двери лаборатории.

— Доброе утро. Проверка уже началась?

— Только оформление, — ответила Зоя Петровна. — Составы закрыты.

— Сначала осмотр находки. Процедуры оформим отдельно.

Он надел перчатки, включил нагрудную камеру и попросил меня показать пломбу, не приближаясь к лестнице. Я повторила, когда и при каких обстоятельствах её заметила. Зоя Петровна подтвердила, что днём пространство под ступенью было частично закрыто коробками и находку она не видела.

Ратников снял план помещения, измерил расстояние до официальной печати и только потом отделил серый полимер от древесины тонкой лопаткой. Пломба ушла в пакет между двумя прозрачными пластинами.

— Нить медно-серебряная, — сказал он, рассматривая край. — Используется для регистрации размыкания в ведомственных и производственных системах. Фрагмента кода недостаточно, чтобы установить владельца.

— У «Баланса» маркировка строится именно так.

— Это будет указано как ваше профессиональное пояснение. Потребуется сравнительный образец и журнал выдачи.

— Я могу показать внутреннюю инструкцию, если она сохранилась в моей почте.

— Покажете на экране. Сам файл не пересылайте до запроса, он может содержать коммерческую тайну.

Он не предложил мне добыть доказательство из бывшей компании самостоятельно. Я отметила это с тем же профессиональным удовлетворением, с каким отмечала правильно подписанный контейнер.

После пломбы Ратников осмотрел вырванный лист. Не стал вытаскивать журнал из шкафа, пока не снял отпечатки с дверцы и корешка. Отпечатков оказалось много — бабушкины, мои, возможно, Зои Петровны. Он упаковал журнал целиком, оставив мне расписку и цифровую копию сохранившихся страниц.

— Журнал выездов подняли? — спросила я.

— Да. Внеплановая проверка была зарегистрирована восемь месяцев назад на двадцать восьмое число. Заявитель — Аграфена Ильинична Морозова. Выезд отменён после сообщения о её госпитализации.

— Кто был назначен?

Его рука задержалась на защёлке кейса.

— Я.

— Вы знали бабушку?

— В рамках предыдущей консервации.

— И вы не сказали вчера, что она вызывала вас перед смертью.

— Вчера я не сверил запись. По памяти мог ошибиться в дате и основании.

Ответ соответствовал тому, что он обещал. И всё равно оставлял неприятный осадок: Арсений стоял ближе к истории лавки, чем я считала.

— Что она сообщила при вызове?

— В электронной карточке: расхождение контрольного расхода, просьба проверить целостность консервации. Подробности должны были быть в приложении заявителя. Приложения в архивной копии нет.

— Ещё одна пропавшая страница.

— Ещё один отсутствующий документ. Связь между ними пока не установлена.

Я кивнула. Формулировка была холодной, но правильной.

— Нижнюю камеру сегодня откроете?

— Нет. Постороннее соединение не идентифицировано. Для входа понадобится лабораторная группа и защитный контур. До конца дня назначим время.

Он передал мне новые квитанции и перешёл к столу.

— Теперь проверка отклика. Зоя Петровна, предъявите допуск наставника и сертификаты реактивов.

Она протянула подготовленную папку.

Оформление заняло двадцать две минуты. Арсений измерил температуру воздуха, проверил мой термометр по контрольному, осмотрел руки и попросил назвать все лекарства за последние три дня. Затем прочитал вслух условия остановки и положил на край стола медную пластину аварийного размыкания.

— Если я скажу «остановить», — произнёс он, — вы выполняете команду Зои Петровны и отходите от линии. Не спорите и не пытаетесь закончить красивее.

— Я не умею заканчивать магию ни красиво, ни некрасиво.

— После проверки один из вариантов изменится.

Зоя Петровна фыркнула.

— Не пугай ученицу своим юмором, Ратников. Он у тебя плохо откалиброван.

— Это не юмор.

— Тем более.

Я вымыла руки бутилированной водой, высушила одноразовым полотенцем и встала у стола.

— Две пробы, — сказала Зоя Петровна. — Одинаковые по массе, влажности и температуре. Контрольная покажет, нет ли у смеси собственной реакции или постороннего фона. Рабочая получит задачу. Если обе ведут себя одинаково, отклик не подтверждён.

Она вскрыла соль и высыпала небольшое количество в чистый лоток.

— Отвесь по двенадцать граммов. Сначала контроль.

— Почему двенадцать?

— Для длины линии сорок сантиметров и зерна этого размера. Десять может дать разрыв, пятнадцать увеличит нагрузку без пользы. Не ищи мистику там, где есть расходная норма.

Я оттарировала чашку. Двенадцать целых ноль две сотых. Убрала четыре крупинки чистым шпателем. Двенадцать ровно.

Во вторую чашку отмерила столько же.

— Рябина, — сказала Зоя Петровна. — Ноль целых восемь десятых грамма на пробу. Не дави ягоды. Нам нужна оболочка, а не сок.

Я выбрала целые сушёные ягоды, проверила их под увеличительным стеклом и разделила между чашками. Зоя Петровна налила в два стакана воду из запечатанной бутылки. Температура — сорок два градуса.

— Почему не из источника, понятно, — сказала я. — Почему сорок два?

— Ниже тридцати девяти оболочка раскрывается неровно. Выше сорока пяти рябина отдаёт лишние кислоты, и линия становится хрупкой.

Это была технология. Незнакомая, но не оскорбляющая здравый смысл.

Я смочила первую смесь тремя миллилитрами воды, перемешала семь раз по часовой стрелке и семь — обратно, как было указано в карте. Зоя Петровна остановила меня прежде, чем я взялась за вторую.

— Ложку меняй.

— Я собиралась.

— Тогда меняй молча.

Рабочую пробу я приготовила новой ложкой. Обе выглядели одинаково: влажные белые кристаллы и тёмно-красные кусочки оболочки.

Зоя Петровна положила на пол две бумажные шкалы. Я выстроила на каждой линию длиной сорок сантиметров, проверяя, чтобы кристаллы соприкасались. Контрольная линия пересекала пустой участок лаборатории. Рабочая — внутренний дверной проём.

— Сначала контроль, — распорядилась она. — Я пронесу жетон. Ты наблюдаешь и ничего не произносишь.

Красная полоса на металлическом жетоне была сухой печатью контроля, активированной на десять минут. Арсений проверил её своим индикатором. Зоя Петровна трижды перенесла жетон через контрольную линию: открыто на ладони, в кармане и в закрытом стакане.

Ничего не произошло. Температура соли не изменилась, индикатор молчал.

— Контроль чистый, — сказала я.

— Запиши.

Я внесла показания в протокол.

— Теперь рабочая. Положи ладони на стол, не на смесь. Смотри на всю линию, а не на одно зерно. Произнесёшь: «До остановки не пропускать через эту черту активированную печать с красной меткой». Только это. Не добавляй людей, вред или намерения.

— Как остановить?

— «Задачу завершить, линию отпустить». Повтори.

Я повторила обе фразы.

Арсений встал сбоку от двери. Медная аварийная пластина лежала у него в руке.

— Начинайте, когда готовы, — сказал он.

Я положила ладони на холодную столешницу. Рабочая линия была аккуратной смесью соли и рябины на старом линолеуме. Никакой силы в ней не ощущалось. Я видела разницу между этим и запуском производственной линии: там после нажатия кнопки включались двигатели, загорались датчики, начиналась подача раствора. Здесь от меня ждали, что кнопкой стану я.

— До остановки не пропускать через эту черту активированную печать с красной меткой, — произнесла я.

Первые две секунды ничего не происходило.

На третьей длинный ключ в сумке ударился о металлическую пряжку. Я не двигалась, сумка стояла на стуле в двух метрах от меня.

На четвёртой соль потемнела от влаги, хотя воды в ней не прибавилось. Между кристаллами прошла тонкая светлая полоса, похожая на отблеск лампы. Индикатор Арсения коротко пискнул.

Тепло ушло из кончиков пальцев сразу, без постепенного охлаждения. Я почувствовала каждую неровность столешницы, но кожа стала чужой по температуре, будто я долго держала руки под снегом.

— Отклик есть, — сказала Зоя Петровна. — Ладони не убирай. Дыхание ровное. Температура?

Арсений направил датчик на мои руки.

— Двадцать девять и восемь. Общая тридцать шесть и четыре.

Зоя Петровна подняла жетон и медленно поднесла к проходу. В десяти сантиметрах от линии красная метка погасла, затем снова проявилась. Её пальцы продолжили движение, но жетон остановился, будто упёрся в прозрачное стекло. Рука прошла чуть дальше, а металлический круг выскользнул из ладони и упал с её стороны порога.

— Человек проходит, заданная печать — нет, — проговорила она для записи.

Она пересекла линию сама. Ничто её не задержало. Затем попыталась пронести жетон в закрытом стакане. Стакан прошёл, жетон ударился о стенку изнутри и остался по прежнюю сторону, когда Зоя Петровна вынесла пустую ёмкость за порог.

Точное исполнение задачи вызвало во мне почти детское удивление. Не чудо вообще, не неопределённое волшебство, а работающий узкий фильтр.

Вместе с удивлением пришла дрожь.

Сначала мелкая, в одном пальце. Я могла бы выдержать ещё несколько проверок. Шестьдесят секунд не прошли, задача держалась устойчиво, а мне хотелось узнать предел.

Именно поэтому я сказала:

— Начался тремор правого указательного пальца.

Арсений посмотрел на таймер.

— Тридцать четыре секунды. Остановить.

— Завершай, — подтвердила Зоя Петровна.

— Задачу завершить, линию отпустить.

Свет между кристаллами погас. Жетон звякнул о пол, когда Зоя Петровна снова перенесла его через проход.

Я убрала ладони со стола.

— Сядьте, — сказал Арсений.

— Голова не кружится.

— В протоколе нет условия «садиться только при головокружении».

Я села. Он подал мне шерстяной плед из аварийного комплекта, но не стал набрасывать его сам. Я завернула руки и позволила Зое Петровне измерить температуру. Тридцать шесть и два. Кожа пальцев — двадцать восемь и девять.

— Согревать постепенно, — сказала она. — Никакой горячей воды. Сладкий тёплый чай, еда и четыре часа без настройки.

— А через четыре?

— Повторно измерим. Сегодня больше никакой магии, даже если согреешься раньше.

— Тест завершён успешно? — спросила я.

Арсений перенёс показания в планшет.

— Наследный отклик подтверждён. Доступ к малому порогу устойчивый, формулировка исполнена без расширения. Команда остановки сработала. Побочная реакция первой степени.

— Значит, я ведьма.

Зоя Петровна налила чай из термоса.

— Значит, у тебя есть дар. Ведьмой станешь, когда научишься отвечать за последствия.

— Юридически, — добавил Арсений, — с момента регистрации вы считаетесь пробудившейся наследной ведьмой без самостоятельного допуска. Выполнять настройку сможете только с наставником в рамках временной лицензии.

Я взяла кружку обеими руками и почти не почувствовала её тепла.

— Теперь можно подать заявление?

— Теперь в нём появилось обязательное основание. Понадобится договор наставничества, план восстановления лаборатории, журнал практики и страхование ответственности.

— Сколько времени займёт временная лицензия?

— Если пакет полный — до пяти рабочих дней. До решения вы можете готовить обычные немагические продукты по общим правилам. Источник остаётся под ограничением.

— И тридцатидневный срок продолжает идти.

— Да.

Я выпила чай. Он был сладким, хотя Зоя Петровна не спросила, сколько сахара мне нужно. Спорить не стала: организм получил нагрузку, глюкоза входила в восстановление.

Пока они завершали документы, я изучила строку о регистрации. В ней перечислялись автоматические получатели уведомления: собственник, городская палата, страховой реестр, наставник и все зарегистрированные держатели прав или обременений на объект.

— «Баланс» узнает о подтверждении дара? — спросила я.

— После подписания протокола, — ответил Арсений.

— Зачем уведомлять залогодержателя, если залог оспаривается?

— Пока запись действует, у него есть право получать сведения об изменении статуса объекта. Не право входить, использовать источник или требовать подпись. Только уведомление.

Я посмотрела на часы. До конца дня Денис мог получить документ, из которого следовало, что источник признал меня и без моего добровольного согласия не перейдёт новому владельцу.

— Можно отложить регистрацию до решения по залогу?

— Можно не подписывать итоговый протокол, — сказал Арсений. — Тогда отклик останется фактически установленным, но не зарегистрированным. Временную лицензию вы не подадите. Срок консервации не остановится.

Он не говорил, что я обязана. Просто положил варианты рядом.

Я попросила планшет и снова прочитала весь протокол. В разделе наблюдений Арсений записал время тремора, температуру и мою самостоятельную команду остановки. Ни слова о «выдающейся силе», наследном предназначении или других формулировках, которые невозможно проверить. Зоя Петровна указала точные партии соли и рябины.

— Мне нужен договор наставничества, — сказала я ей.

— Нужен.

— Вы согласны?

— На месяц. С оплатой по городскому минимуму, журналом каждой работы и правом остановить тебя при нарушении технологии.

— С правом остановить конкретную работу. Решение о лавке и источнике остаётся моим.

— Я учу ремеслу, а не жизни. Хотя насчёт жизни иногда буду высказываться бесплатно.

— Это условие придётся принять.

Мы записали основные пункты и договорились оформить договор вечером. Я подписала итоговый протокол.

Экран показал вращающийся круг. Затем появилась зелёная строка: «Наследный отклик зарегистрирован».

Через несколько секунд мой телефон завибрировал. В личном кабинете открылось уведомление о новом статусе объекта. Следом пришло подтверждение отправки держателю обременения — ООО «Баланс».

Я ожидала звонка от Дениса сразу. Телефон молчал.

Молчание продлилось восемь минут.

За это время Арсений упаковал контрольные остатки, Зоя Петровна убрала рабочую линию отдельным шпателем, а я смогла согнуть пальцы без дрожи. Тепло всё ещё не возвращалось.

— Ваш ключ, — сказал Арсений, взглянув на сумку. — Во время активации он двигался?

— Ударился о пряжку. Я не касалась.

Он попросил разрешения осмотреть его. Я вынула полотенце и развернула на столе. Длинный ключ был тёплым. Арсений измерил поверхность: тридцать восемь и одна.

— Это выше температуры помещения и ткани, — сказал он. — Вероятно, проводник семейного порога. Носить отдельно по-прежнему разумно.

— Можно установить точнее?

— После доступа к нижней камере. Без воды источника тест будет неполным.

Он завернул ключ тем же способом и подвинул ко мне, не присваивая предмет даже на минуту дольше необходимого.

— Вы вовремя сообщили о треморе, — произнёс он.

— Это требовалось по протоколу.

— Требовалось. Выполняют не все.

— На производстве чаще всего травмируются люди, которые хотят закончить операцию за ещё одну минуту.

— У резчиков та же статистика.

На его правой руке были тонкие перчатки. Когда он закрывал кейс, безымянный палец двигался чуть медленнее остальных. Я вспомнила, как Зоя Петровна назвала его хорошим резчиком, и не стала спрашивать. Чужая медицинская история не становилась общей только потому, что я заметила симптом.