Проснувшаяся жизнь

Елизавета Зима

Проснувшаяся жизнь

Глава 1

Я заглянула в самую глубину — туда, где прячется прошлое и далёкое детство. Именно там я впервые по-настоящему ощутила своё «я». Мне было пять лет.

Я очнулась после бредовой ночи, в которой тонула то ли в кошмарных снах, то ли в тяжёлой дрёме. Я сильно болела. Высокая температура всю ночь топила моё тело, как в жаркой печи. Мне было очень плохо, больно и тяжело. Организм бурлил, шумел, боролся с недугом. Казалось, этой бесконечной ночи не будет конца.

Но наступило утро. Я открыла глаза. В комнате было светло, и буря наконец стихла. Оглядевшись, я ощутила звенящий покой. В комнате никого не было. Несмотря на то, что у меня была полная семья — мама, папа и младшая сестрёнка, — в это утро я осталась один на один со своим выздоровлением.

Влажная марлевая повязка на шее, которой мама бережно лечила моё больное горло, за ночь высохла и ослабла. Вместе с утренней прохладой в тело понемногу возвращались силы – будто кто-то осторожно вливал в меня теплую воду и каждая капля прогоняла ночную дрожь Ножки еще были слабые и они путались в тяжелом одеяле, словно продолжая удерживать меня в пастели. Я медленно вставала с постели, прислушиваясь к себе: не закружится ли голова, не вернется жар. Тишина в комнате стояла такая оглушительная, что я слышала. как в соседней комнате тикают часы.

Прямо передо мной стоял тяжёлый старинный шифоньер с большим зеркалом во всю дверь. Он был из очень светлого дерева, а зеркальная дверца его была от самого верха, до самого низа, что можно было увидеть себя в полный рост. Я подошла ближе и увидела себя впервые в жизни так осознанно и близко.

На меня смотрела милая девочка. Измотанная за ночь, она всё равно казалась красивой. Пухлые щёчки слегка осунулись, а маленькие губки замерли в удивлении. Светлые вьющиеся волосики мягко обрамляли лицо и будто светились изнутри утренним белым золотом. Огромные сине-голубые глаза смотрели из зеркала так проникновенно, что я не могла оторваться. Я удивилась и подумала: «Это я?»

Белая марлевая повязка на шее не портила картину — напротив, казалась каким-то особенным украшением, дополнявшим серую ткань моей ночной пижамки. В этом отражении я была похожа на маленького ангела в тесной земной оболочке: будто он только что спустился на землю после тяжёлого изнурительного полёта, но сохранил свой чистый небесный облик.

Я стояла перед зеркалом очень долго. Просто любовалась этой незнакомой и красивой девочкой, которая победила ночную бурю. Я впервые знакомилась с собой — и не могла оторваться от этой картины, замирая от восторга перед собственной жизнью, которая только-только начиналась.

Я еще долго стояла у зеркала, привыкая к этому новому «я». А потом, когда солнце уже поднялось выше и его лучи легли на пол, я тихо вышла из комнаты. В кухне пахло чаем, моим любимым с сахаром и пенкой – мама уже была там, готовила блинчики. И мне впервые за долгое время не хотелось прятаться и молчать. Я хотела сказать: « Я проснулась. Я тут».

Позже , много лет спустя, мне снился сон, будто я снова именно в этом возрасте, маленькая, с этими светлыми волосами, стою на вершине огромной башни-туры, очень похожей на шахматную ладью, и сквозь проёмы этой башни вижу землю и далеко простирающиеся цветущие луга,желтые поля и зеленые леса, и еще что-то дальше вдали, может быть голубые реки или большие синие озера. Но мне очень страшно подойти к краю этой башни, и я жмусь к ее каменной кирпичной стене. Но смотрю на всю эту земную красоту и понимаю , как высоко здесь. Но как красиво там.

Потом этот сон много раз приходил ко мне в воспоминаниях и я его пыталась сама расшифровывать.Башня-тура ,как фигура из шахмат, которая ходит прямо по своим ровным линиям - это я сама, которая может говорить и поступать прямо и ровно по тем линиям, которые разрешены. Высота и страх этой высоты - это переживания, которые сопутствуют тем шагам, которые необходимо сделать. Но та земная красота, которая там внизу манит и зовет в ее просторы, которые были видны сверху - это сама жизнь с ее прекрасными пейзажами, зовущими вдаль. И хоть ты боишься, и цепляешься за стену своего убежища, дома в котором живешь, но тебе всё же надо идти туда, в этот большой неизведанный мир. И открывать его для себя впервые, как я увидела себя когда-то впервые и удивилась сама себе, так хе я удивилась и этому миру.

Глава 2

Это было ещё более раннее, совсем хрупкое и потаённое воспоминание о себе — мне было всего два с половиной годика. Конец апреля или самое начало мая. То волшебное время, когда весна окончательно заявляет о своих законных правах. День стоял солнечный, свежий и пронзительно чистый. В воздухе плыл густой, сладковатый аромат цветущих деревьев и едва проклюнувшейся молодой травы. .

Мы с отцом стояли на улице прямо за воротами нашего дома и преданно ждали маму. Судя по всему, намечался какой-то из больших майских праздников, которые отмечала тогда наша страна, потому что мы оба были одеты подчёркнуто нарядно, по-особому. Повсюду висели красные флаги большие и маленькие, отчего на улицах было ещё наряднее. Выходили из домов такие же нарядные люди с цветами и надувными разноцветными шарами. Их радостные лица и счастливые улыбки еще больше добавляли веселья в эти ясные, весенние дни.

Мне было так хорошо, так спокойно и надёжно там, у отца на руках. И — невероятно высоко от земли! На мне красовались новые ботиночки, свежее праздничное платьице и новенькая кофточка. Я помню, как мама надевала всё это на меня с огромной осторожностью, нежностью и вниманием к каждой мелкой детали. Единственное, что не удалось ей сделать безупречно — это завязать бант на моих детских волосах. Много позже мама со смехом признавалась нам, что на ту пору совершенно не умела крутить пышные, идеальные банты, какие носили другие девочки. Но в этот праздничный день этот маленький неловкий казус никого из нас не смущал. Напротив, этот забавный, неуклюжий бантик, венчавший мою детскую головку, добавлял моменту какое-то особенное, щемящее домашнее тепло.

Папа тоже выглядел потрясающе. Строгий, почти чёрный костюм, ослепительно белая рубашка, стильный галстук и чудная, невиданная мной ранее мужская булавка, которая ослепительно блестела на солнце, украшая его образ. Мы просто наслаждались этим неповторимым мгновением жизни. В такие праздничные дни на улицы города обычно выходили уличные фотографы, чтобы немного заработать. Один из них, совершенно незнакомый нам человек с небольшим аккуратным фотоаппаратом, как раз проходил мимо. Папа окликнул его. С того самого дня в нашей семье осталась одна из моих самых любимых детских чёрно-белых фотографий. На ней папа — гордый, сияющий и абсолютно счастливый — держит меня крепко, а я смотрю в объектив невероятно серьёзно и внимательно, будто пытаюсь из глубины своего младенческого сознания изучить этого нового, чужого человека, а на самом деле мне просто сказали, что сейчас из вот той круглой штучки вылетит птичка. Поэтому, я ждала её, со всем своим, вниманием, на которое была тогда способна. Картинка, вопреки маминым надуманным переживаниям о банте, вышла абсолютно идеальной. В ней замерла сама жизнь.

Спустя какое-то время я заёрзала и упросила отца поставить меня на землю. Мои ножки в новых ботиночках коснулись твёрдой поверхности. И тут, прямо у своих ног, я увидела стремительное движение. Там был большой, оживлённый муравейник. Сотни крошечных существ суетились, куда-то бежали и кропотливо строили свой дом. Пока отец на что-то отвлёкся, видимо, увлечённо разговаривая с фотографом, во мне вдруг проснулся странный, непреодолимый детский азарт. Мне до безумия захотелось затоптать их всех. Это не было осознанной жестокостью — это была моя самая первая, интуитивная проба собственной силы, попытка проверить этот огромный мир на прочность. Я начала упрямо топтать их, прилагая все свои крошечные детские усилия. Но отодвинув ногу, я с удивлением обнаружила, что муравьи как ни в чём не бывало продолжают свою быструю, кропотливую жизнь. «Моим маленьким ножкам просто не хватает силы их раздавить», — упрямо подумала я, и в моём детском сознании проснулся первый суверенный характер. Я принялась топтать их изо всех сил, налегая подошвами новеньких ботиночек.

Наконец я отошла в сторону, чтобы проверить результат своей работы. И увидела, что чью-то бегущую жизнь мне всё-таки удалось остановить. В ту секунду я осталась довольна собой. Я почувствовала себя сильной, способной влиять на этот мир и подчинять его своей воле. Но тут подошёл отец.

Он опустился рядом, внимательно посмотрел на землю, затем перевёл взгляд на меня и тихо, без малейшей капли злости, раздражения или крика, сказал:

— Ну зачем же ты их топчешь, доченька? Они же такие маленькие, вон насколько меньше тебя. Они ничего не сделали тебе плохого. За что же ты их губишь?

Его спокойные, наполненные мудрой отцовской любовью слова пронзили меня насквозь. Мне стало невыносимо, грустно и до глубины души сделалось жалко бедных, беззащитных муравьишек. В ту самую минуту, на той залитой солнцем весенней улице, любимый отец подарил мне мой самый главный жизненный урок: сила дана человеку не для того, чтобы давить тех, кто слабее. С того великого дня и на всю оставшуюся жизнь я больше никогда — ни в юности, ни в зрелости — сознательно не причинила вреда ни одному живому существу на этой земле.

Глава 3

Глава 3 Сопротивление математики

Школьные годы я начинала с огромной радостью. Всё давалось мне легко и почти без труда. Я училась с искренним удовольствием и глубоким интересом. В классе я сидела на самой первой парте — так попросили мои родители из-за моего здоровья. После тех тяжёлых детских болезней одно моё ухо стало слышать намного хуже. И чтобы я хорошо слышала учителя, меня посадили поближе к доске.

Свою первую учительницу я полюбила всем сердцем. Её звали Надежда Михайловна. У неё были волнистые волосы пепельного оттенка, которые невероятно красиво обрамляли её чистое и светлое лицо. Ясные серые глаза всегда смотрели с добром и чуткостью. А милая нежная улыбка, которая открывала белые ровные зубы, придавала ей столько обаяния и чистоты, что её нельзя было не любить. Поэтому, мне кажется, что её любили все дети моего класса. На переменах мы наперебой, сгрудившись у её стола закидывали её вопросами, какие только могли придумать, лишь бы только побыть с ней рядом, в тот момент, слушать её приятный голос и любоваться её лицом и улыбкой. Наверное это и есть первая любовь к первой учительнице. И я теперь понимаю авторов, сочинивших когда-то песню о первой учительнице - "Учительница первая моя". Да, в то время к учителям относились как к богам. Или богиням. Их почитали и уважали, и ни коим образом никогда не пререкались, так как считалось, что учитель всегда прав.

Я слушала её с предельным вниманием и прилежно выполняла все её задания. Ошибки в прописных тетрадках, конечно, случались, но вот математику я щёлкала как орешки. За контрольные работы всегда получала заслуженные пятёрки и, быстро закончив свой вариант, успевала решать сложные задачки ещё и для соседа по парте. Я хорошо помню этого мальчишку, сидевшего рядом со мной. Маленький, худенький, ему всегда было всё непонятно и трудно. Мне было жаль его, и мне не стоило никакого труда решить и для него такие же задачки и примеры, только с другими цифрами. Я находила в этом даже какое-то удовольствие.

И всё бы и дальше шло хорошо, но в мою жизнь опять нежданно-негаданно прилетела коварная болезнь. В детстве я вообще росла слабенькой, и адаптация к этой земной жизни давалась моему нежному организму нелегко.

В этот раз случилось тяжёлое воспаление лёгких. Оно дало страшное осложнение на оба уха. И снова в мою жизнь вернулись влажные компрессы, капли, невыносимая боль и мучительные бессонные ночи. Последствия оказались серьёзными: слуховой нерв сильно повредился. Спустя годы я часто думала, какое же это счастье, что хотя бы второе ухо осталось абсолютно здоровым и слышащим на все сто процентов! Ведь иначе меня могла постичь полная глухота и непреодолимый статус глухонемого человека. Но, слава Богу, этого не случилось. И даже потеряв слух на одном ушке, которого оставалось всего лишь пятнадцать процентов, благодаря второму здоровому уху я осталась в ранге полноценных людей.

Правда, на учёбе эта травма отразилась жестоко. Очень скоро со своей любимой когда-то математикой я оказалась в контрах. Из-за долгих пропусков и недослышанных на уроках фраз я стала катастрофически отставать от школьной программы. Хуже стала разбираться в хитросплетениях формул, и оценки поползли вниз. Вскоре я не просто разлюбила этот предмет — я начала панически бояться уроков математики и даже тихо ненавидеть их. Эта критическая ситуация случилась, когда закончились начальные классы. Учителя поменялись, и новые педагоги совершенно не знали моей предыстории. Они просто видели, что девочка у доски не справляется с примерами и задачами, и безжалостно ставили низкие баллы. Так из разряда уверенных хорошистов я незаметно перешла в разряд троечников, оказавшись в классе на плохом счету. Внутри моей чуткой души поселилось гнетущее, тяжёлое чувство собственной неполноценности.

Но у меня был надёжный тыл — мой дом и мой отец. Он стал для меня не просто папой, а настоящим учителем, мудрым наставником и лучшим другом. За его плечами было высшее инженерное и экономическое образование. Помню, он с гордостью рассказывал, что в институте изучал сопромат. Для меня в ту пору это слово звучало как высшая магия. А сам папа в шутку переводил эту сложную техническую дисциплину для меня как «сопротивление математике». Каждый вечер он садился со мной за уроки: спокойно, терпеливо, на пальцах он объяснял мне по-своему эти упрямые проценты, скорости, радиусы и загадочные интегралы.

Он никогда не ругал меня за школьные тройки, а мягко, с огромной любовью возвращал мне веру в себя. А ещё папа научил меня играть в шахматы. Наш маленький домашний мир за шахматной доской был моей надёжной, неприступной крепостью. Пока в школе меня считали отстающей, здесь, рядом с отцом, я уверенно обыгрывала фигуры, просчитывала сложные ходы, делала рокировки, убивала и забирала фигуры, а свои пешки и ладьи превращала в ферзей. ставила мат королю, и безумно гордилась тем, что я умная, что я со всем справляюсь. Любимый отец учил меня главному сопромату в этой жизни — твёрдому сопротивлению любым сложным жизненным обстоятельствам.