Слеза океана. Пленница капитана Рейвена

— Внук человека, что просил только знания, — сказала она, разглядывая Дэймона. — Чего просишь ты?

— Благословения на наши корабли, богиня. Справедливой доли в торговых путях. Мы принесли дары. Не просим ничего сверх твоей воли. — Слова, которые они с Вейном репетировали всё плавание.

Тайра рассмотрела резную кость и редкий шёлк, положенные к её ногам, кивнула и покрыла алтарь тонким слоем светящейся пены. Именно тогда Дэймон впервые увидел жемчужину — свет, свёрнутый сам в себя, покоящийся в раковинной чаше на алтаре.

Он не заметил, как рука Вейна легла на рукоять сабли.

Всё закончилось прежде, чем Дэймон успел выкрикнуть предупреждение. Вейн выхватил жемчужину прямо из-под благословляющей руки богини и отшвырнул юношу, бросившегося остановить его, к каменной стене так, что рассёк бровь — шрам останется на всю жизнь.

— Прости, старина, — сказал Вейн, даже не глядя на него, зачарованный жемчужиной в кулаке. — Но я слишком долго ждал, чтобы делить это с богиней. Или с командой.

Тайра поднялась, и всё, что делало её похожей на человека, слетело прочь: то, что встало на его месте, было высотой с грозовую тучу, с глазами чёрными, как глубочайшая впадина.

— Ты нарушил дар доверия, капитан Вейн. — Сам остров, казалось, вздрогнул от её голоса. — Твоя команда смотрела и не сделала ничего. Она разделит твоё наказание.

VI. Проклятие и глубина

Дэймон слышал эти крики с палубы «Кровавого Прилива» годами после — во сне: люди, застывшие на середине движения, плоть, медленно сползающая в нечто среднее между живым и утопленником.

Он был без сознания у алтаря и пропустил первую волну, но не избежал её полностью — очнувшись, обнаружил на предплечье то же серебристо-голубое мерцание, которое Аврелия увидит двадцать лет спустя при полной луне.

Вейн, почувствовав, как его собственное проклятие начинает кусать, не терял времени на горе. Он хотел, чтобы свидетели исчезли.

— Ты видел слишком много, парень, — сказал он и отдал приказ выбросить бесчувственного Дэймона за борт в пяти милях от берега. — Пусть море решит, простить тебя или нет. Богиня уже решила за остальных.

Дэймон так и не узнал, сколько часов провёл, цепляясь за обломок мачты, прежде чем тьма начала сгущаться уже навсегда. Он помнил фонарь. Грубые руки, вытаскивающие его в рыбацкую лодку.

— Ну и ну, — сказал человек, который станет для него самым близким подобием семьи на следующие двадцать лет. — Не самое обычное место для купания, парень.

Это был Джонас.

VII. Рождение капитана

Джонас выхаживал его три месяца — сперва тело, потом ту часть, что только что узнала: человек, которого он почти полюбил как отца, способен продать его, не моргнув глазом.

— Что теперь? — спросил Джонас однажды вечером, наблюдая, как Дэймон в сотый раз перечитывает тетрадь.

— Теперь я это исправлю. Не только ради себя. Ради всех, кого Вейн проклял своей трусостью.

Пятнадцать лет ушло на то, чтобы построить репутацию, достаточную для собственного корабля — сперва украденный баркас, переименованный в «Ночную Тень», в честь ночи, что забрала всё и взамен дала нечто иное; затем команда из отверженных и беглецов, среди них Роза — девушка, которую он выкупил у работорговцев в порту, который позже назовут Портом Разбитых Клятв, в честь всех предательств — включая его собственное, — что были когда-либо скреплены на этих причалах.

Ещё пять лет слухов, редких книг и обрывочных воспоминаний старых моряков — чтобы узнать: последний ключ к проклятию Тайры покоится на груди принцессы, чья прабабка однажды отвергла мольбу его деда.

Когда он наконец увидел лицо Аврелии в придворном объявлении о её предстоящей свадьбе, он ожидал почувствовать жадность. Вместо этого он почувствовал нечто более похожее на узнавание — будто встретил впервые незнакомку, которую уже знал всю жизнь.

Он дождался подходящей ночи. Потом взял то, за чем пришёл.

Глава 4. Порт Разбитых Клятв

Через три дня они бросили якорь у острова, который каждый моряк южных вод знал под одним именем: Порт Разбитых Клятв. Закон короны сюда не доходил. Единственным законом было золото и то, как быстро ты можешь поднести нож к чужому горлу.

— У каждого порта дома есть покровитель, — сказал Дэймон, пока баркас резал воду к докам. — Какой-нибудь святой, старая байка о капитане, что никогда не терял корабль. Покровитель этого порта — долг, который никто так и не выплатил. По легенде, купец поклялся самому Реестру прямо на этих причалах — и нарушил клятву в течение часа. Реестр, оскорблённый настолько, что не стал утруждать себя, просто перестал вести здесь счета вовсе. Долги здесь не взыскиваются. Обещания не исполняются никем, кроме того, у кого нож острее. Вот почему закон короны тоже сюда не дотягивается. Даже королям нужен старый учёт, чтобы подкрепить свою власть, а здесь его взять неоткуда.

— Значит, здесь беззаконие, потому что само море отказалось от этого места.

— Более или менее. — Он не выглядел от этого несчастным. — Это делает его единственным честным портом архипелага, по-своему. Здесь никто не притворяется, что должен тебе то, за что ты уже не заплатил вперёд.

Аврелия впервые в жизни сошла на берег без стражи и золотых цепей, и её поразила не грязь, не шум и не вонь рыбы и дешёвого рома. Её поразило, насколько легче стал воздух.

— Держитесь рядом, — сказал ей Дэймон, — и не смотрите людям в глаза дольше секунды. Здесь это считается либо вызовом, либо приглашением, и вы не захотите узнать, каким именно, по ошибке.

Невысокая женщина с огненно-рыжей косой и абордажным крюком вместо левой руки встретила их между двух таверн.

— Роза! — Впервые за всё плавание Дэймон улыбнулся — по-настоящему.

— Слышала, ты выкрал себе принцессу. — Роза оглядела Аврелию с ног до головы. — Могло быть хуже, капитан. — Она наклонилась ближе, заговорщически. — Если он когда-нибудь начнёт вести себя как осёл, ударь его прямо сюда. — Она постучала себя по подбородку. — Работает без осечек. Проверено лично.

Аврелия рассмеялась прежде, чем успела остановиться, — первый настоящий смех с той ночи в бальном зале.

Роза, как оказалось, сама когда-то была пленницей, выкупленной Дэймоном пять лет назад, и с тех пор оставалась на борту — не проектом спасения, а полноправным членом команды. Что-то в ней успокоило Аврелию. Если пиратский капитан способен на такое ради одной женщины, возможно, не все его разговоры о проклятиях и судьбе были ложью.

Она увидела, как это тепло скисает в нём меньше чем через час, на том же причале, и поняла — с маленьким, холодным толчком, — что встретила ещё не всего человека. Худой, взмокший торговец схватил Дэймона за рукав у лавки корабельного поставщика — что-то о долге, о плохом сезоне, о детях, что останутся голодными, если капитан не простит должное. Дэймон не повысил голос. Не нужно было.

— Ты продал Джонаса за сезонное жалованье людям, что выпотрошили бы его за один плащ, — сказал он, любезно, как обсуждают погоду, — а теперь хочешь, чтобы я забыл об этом, потому что погода повернулась и против тебя. Нет. — Он произнёс это слово так, как другой человек поставил бы на стол стакан — окончательно, без жара. — Найди монету в другом месте.

Торговец побледнел и отступил, а Дэймон отвернулся от него на полувдохе, уже улыбаясь чему-то, что сказала Роза, — снова тёплый, будто дверь просто открылась и закрылась. Аврелия смотрела на него весь оставшийся путь до таверны, пытаясь примирить человека, что сместился всем телом, чтобы прикрыть её от брызг, с тем, что только что увидел чужой страх и явно не почувствовал ничего вовсе.

— Не смотрите на меня так, — сказал Дэймон, не поворачивая головы, каким-то образом всё же заметив её взгляд. — Я не два человека, Аврелия. Я один. Капитан не может быть добрым и справедливым в одно и то же время каждый раз. Иногда этот долг — единственное, что держит двадцать других людей сытыми.