Хуана Австрийская

Но в этой машине билось живое, спрятанное глубоко сердце. И единственным человеком, с которым это сердце могло говорить без страха, была младшая сестра.

Мария, вторая сестра, была на два года старше Хуаны и на шесть лет младше Филиппа. Она росла тихой, благочестивой и несколько отстранённой. Её судьба была предопределена заранее: ей предстояло стать разменной монетой в династических браках, и она это знала. Впоследствии так и вышло: Мария вышла замуж за императора Максимилиана II, своего двоюродного брата, и уехала в Австрию. Она была хорошей сестрой, но не близкой подругой. Её душа была обращена в будущее, в туманные дали германских земель.

Хуана была иной. Младшая. Потерявшая мать в четыре года. Серьёзная не по годам. Там, где другие дети шумно играли, она сидела с книгой или молитвенником. Там, где другие плакали, она сжимала зубы. Она рано поняла: мир — это место, где боль неизбежна, и единственное, что ты можешь контролировать, — это свою реакцию на неё. Это было габсбургское наследие, помноженное на личную трагедию.

Именно к ней, самой младшей, Филипп, будущий король-паук, тянулся всей душой. Почему? Возможно, потому что она не представляла для него политической угрозы. В отличие от сыновей, которых у него ещё не было, сестра не могла претендовать на его трон. Возможно, потому что она видела в нём не просто наследного принца, а человека. Она не боялась его мрачного настроения, его вспышек гнева, его холодности. Она понимала, что это — броня, а не сущность.

Их дружба зародилась в тишине толедских покоев. Они вместе учились — латынь, греческий, история, богословие. Учителя, среди которых были выдающиеся гуманисты, не могли нарадоваться на способности юной инфанты. Она схватывала всё на лету, задавала вопросы, которые ставили взрослых в тупик. «Почему Бог допускает страдания невинных?», «Может ли король быть неправым, если действует во благо государства?». Филипп, сам обладавший аналитическим умом, с удовольствием обсуждал с ней эти темы, находя в сестре равного интеллектуального спарринг-партнёра.

Она стала его доверенным лицом. Когда он, тринадцатилетний, терзался сомнениями, достоин ли он короны, она говорила ему: «Ты будешь великим королём, потому что сомневаешься. Плохие короли не сомневаются». Это была поразительная мудрость для десятилетнего ребёнка. Но Хуана и была поразительным ребёнком.

Придворные сплетничали. Они видели, как наследник предпочитает компанию младшей сестры шумным играм со сверстниками. Кто-то ворчал: «Инфанта слишком умна для своего пола. Это не к добру». Кто-то с тревогой вспоминал Хуану Безумную: «Эта девочка тоже слишком серьезна. Не сошла бы с ума, как бабка». Но они ошибались. Хуана не была безумна. Она была одинока. И в этом одиночестве она выработала иммунитет против безумия — абсолютный самоконтроль.

Забавный эпизод, сохранившийся в воспоминаниях одной из фрейлин: однажды маленькая Хуана упала в саду и сильно расшибла колено. Рана была глубокой, кровь текла ручьём. Она не заплакала. Она посмотрела на свою испуганную гувернантку и спокойно сказала: «Слёзы не залечат рану. Позовите лекаря». Ей было восемь лет.

Этот самоконтроль, это умение смотреть в лицо боли не отводя глаз, станет её визитной карточкой. Оно закалит её перед будущими испытаниями: вдовством, разлукой с сыном, бременем регентства. Оно же, в конечном счёте, приведёт её к иезуитам — ордену, который превыше всего ценил дисциплину духа и умение подчинять эмоции высшей цели.

Но пока до этого далеко. Пока она просто растёт. Она учится танцевать (и делает это хорошо, хотя без особого удовольствия), играть на клавикорде (и делает это прекрасно), вышивать (это ей скучно). Она заучивает наизусть длинные отрывки из Писания и житий святых. Её любимая святая — Тереза Авильская, с которой она, возможно, будет пересекаться позже, и чья мистическая, но строгая вера будет так созвучна её собственной.

Филипп, когда его не муштровали на Совете, приходит к ней в покои. Они сидят у окна, выходящего на выжженные солнцем холмы Кастилии. Он рассказывает ей о политике, о том, что сказал посол Франции, о том, какую хитрость замышляет их отец. Она слушает, задаёт точные вопросы, иногда даёт советы. И он слушает её. Уже тогда, в этих отроческих беседах у окна, закладывался фундамент той уникальной политической роли, которую Хуана будет играть десятилетия спустя. Она становилась не просто сестрой, а «теневым министром», чьё влияние было огромным именно потому, что было неформальным и невидимым для посторонних.

Дети империи росли в золотой клетке, под бременем великого наследия и страшной наследственности. Но пока они были вместе, они не были одиноки. Они были командой. Филипп и Хуана — брат и сестра, наследник и его тень, будущий король-паук и будущая тайная иезуитка. Союз, который удивит мир.

И этот союз вскоре подвергнется первому серьёзному испытанию. Потому что приближался 1552 год, и Хуану, ещё совсем юную, уже готовили к отправке в Португалию. К человеку, которому суждено было стать её мужем, отцом её ребёнка и первой великой любовью, которую она потеряет.

Глава 4: Смерть в алькасаре

В которой четырёхлетняя инфанта впервые сталкивается со смертью, а император теряет смысл жизни.

Толедо, конец апреля 1539 года. Весна в Кастилии — время беспощадное. Днём солнце раскаляет древние камни алькасара так, что к ним невозможно прикоснуться. Ночью с гор дует ледяной ветер, заставляющий слуг кутаться в плащи и плотнее закрывать ставни. В этом контрасте, в этой борьбе жары и холода, было что-то зловещее, словно сама природа предупреждала о грядущей беде.

Императрица Изабелла угасала уже несколько дней. То, что началось как обычная послеродовая слабость — обычное дело для женщин, только что разрешившихся от бремени, — быстро превратилось в нечто гораздо более страшное. Жар, озноб, бред. Придворные лекари, важные мужчины в чёрных мантиях, пускали ей кровь, прикладывали к животу горячие компрессы, смоченные в травяных отварах, читали молитвы. Ничто не помогало. Инфекция, попавшая в кровь во время родов, медленно и неотвратимо пожирала её изнутри.

В детских покоях, расположенных в другом крыле алькасара, стояла непривычная тишина. Маленькая Хуана, которой не было и четырёх лет, не понимала, что происходит. Она только чувствовала: что-то изменилось. Слуги ходят на цыпочках и говорят шёпотом. Гувернантка, обычно строгая, но ровная, то и дело утирает глаза платком. Брат Филипп, которому скоро должно было исполниться двенадцать, не приходит к ней, не играет, не читает вслух латинские стихи. Он где-то там, во взрослой части дворца, и лицо у него, как она успела заметить мельком, бледное и напряжённое.

Что такое смерть, Хуана ещё не знала. Ей объясняли про рай, про ангелов, про то, что хорошие люди после смерти отправляются к Богу. Но это были слова, абстракции. Она не могла связать их с реальностью. С реальностью, в которой мама — красивая, тёплая, пахнущая какими-то сладкими цветами — вдруг перестала приходить по вечерам, чтобы поцеловать её перед сном.

Вечером тридцатого апреля над Толедо разразилась гроза. Молнии били в шпили собора, гром сотрясал стены алькасара. В детской было темно, горело лишь несколько свечей. Хуана сидела на своей маленькой кровати, прижимая к груди тряпичную куклу — единственную игрушку, к которой она была по-настоящему привязана. Кукле она дала имя Мама. Детская логика, бессознательная, но от этого не менее трагичная.

Где-то за полночь, когда гроза начала стихать, в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь приоткрылась, и вошла одна из старших фрейлин императрицы. Лицо её было залито слезами. Она подошла к гувернантке, что-то прошептала ей на ухо. Та перекрестилась и заплакала.

Маленькая Хуана смотрела на них широко раскрытыми глазами. Она не плакала. Она просто смотрела.

На следующее утро её одели в чёрное. Чёрное платье, чёрные ленты в волосах, чёрные туфельки. Она не сопротивлялась, не капризничала, не спрашивала «почему?». Она уже начинала понимать: вопросы здесь не помогают. Ответов всё равно не получишь. Или, что хуже, ответы будут такими, что лучше их не знать.

Её отвели в часовню. Там, перед алтарём, стоял гроб. Открытый. В гробу лежала Изабелла. Она была одета в белое — цвет траура испанских королев, — и руки её были сложены на груди. Лицо, обрамлённое светлыми волосами, было спокойным и отрешённым. Она больше не была похожа на ту маму, которую помнила Хуана. Она была похожа на статую. На красивую, холодную, чужую статую.

Хуану подвели к гробу. Она смотрела на мать долго, очень долго — сколько может смотреть четырёхлетний ребёнок, которого никто не торопит. Она не плакала. Она стояла и смотрела, и в голове её происходила какая-то огромная, непосильная для её возраста работа.

Потом она повернулась к гувернантке и спросила — тихо, но внятно: «Мама теперь всегда будет спать?»

Это был единственный раз, когда она заговорила о смерти матери. Впоследствии, став взрослой, она никогда — или почти никогда — не упоминала Изабеллу в разговорах. Только в письмах к брату иногда проскальзывала фраза: «Как жаль, что её нет с нами». Но это «жаль» было сказано так скупо, так по-габсбургски, что за ним трудно было разглядеть ту бездну, которая открылась в душе маленькой инфанты в апреле 1539 года.

Император Карл V узнал о смерти жены, когда был в пути. Он опоздал. Он не простился, не держал её за руку в последние минуты, не услышал последних слов. Это станет его незаживающей раной. Он вернётся в Испанию уже другим человеком — ещё более замкнутым, ещё более мрачным. Его чёрный костюм, который он не снимет до конца жизни, станет символом не только траура, но и его отречения от мира.

Он приехал в Толедо через несколько недель после похорон. Его встреча с детьми была тяжёлой. Филипп, по-взрослому сдержанный, выдержал аудиенцию с отцом с каменным лицом, но потом, выйдя, долго стоял у окна, сжимая кулаки. Мария тихо плакала в углу, и никто не мог её утешить.

А Хуана? Когда ей сказали, что приехал отец, она замерла. Она не видела его много месяцев. Он был для неё почти чужим. Когда её привели к нему, она посмотрела на высокого, сгорбленного человека в чёрном, с осунувшимся лицом и красными от слёз глазами, и не узнала в нём того весёлого мужчину, который когда-то подбрасывал её к потолку в редкие моменты приездов.

Карл опустился перед ней на колени — император, владыка полумира, опустился на колени перед четырёхлетней девочкой — и заключил её в объятия. Он прижимал её к себе слишком сильно, до боли. Он не говорил ни слова, только глухо дышал, и плечи его вздрагивали.

Хуана не шевелилась. Она терпела. Она не обняла его в ответ. Но она и не отстранилась. Она просто стояла, неподвижная, как маленькое изваяние, и смотрела поверх его плеча на стену. В этот момент между ними установилась связь, которую трудно описать словами. Он видел в ней тень Изабеллы — её черты, её светлые волосы, её спокойный взгляд. И эта тень одновременно мучила его и давала единственное утешение.

Для Хуаны же этот момент стал ещё одним уроком. Она поняла: любовь — это боль. Любить — значит терять. Тот, кого ты любишь, либо уходит, либо умирает. Единственный способ не страдать — не привязываться. Или, если привязываться, то держать эту привязанность под таким контролем, чтобы никто не догадался о её существовании.

Этому уроку она будет следовать всю жизнь. Она будет любить брата, но никогда не покажет ему всей глубины своей тревоги за него. Она будет любить сына, но смирится с разлукой. Она будет любить Бога, но выберет путь тайного, скрытого от мира служения.

А пока в алькасаре Толедо, в комнате с видом на реку Тахо, четырёхлетняя девочка в чёрном платье стоит перед зеркалом и смотрит на своё отражение. У неё глаза матери. Волосы матери. Овал лица матери. Она — живой портрет умершей.

«Вылитая императрица», — шепчутся за её спиной фрейлины.

Она слышит. И ничего не отвечает.

Она уже учится быть памятником.

Глава 5: Странствующий отец

В которой император бежит от горя в бесконечные дороги, а его дети учатся жить без него.

Есть старая кастильская поговорка: «Император — это человек, у которого нет дома». Карл V мог бы сделать её своим девизом. За сорок лет правления он провёл в седле и в каретах больше времени, чем любой другой европейский монарх. Он пересекал Альпы, Пиренеи, германские равнины, фламандские болота. Его называли «странствующим императором», и это была не метафора — это была констатация факта.

После смерти Изабеллы эта страсть к движению превратилась в одержимость. Он не мог усидеть на месте. Стены дворцов давили на него, напоминая о той, кого больше нет. Каждая комната в алькасаре, каждый сад, каждая часовня были пропитаны её присутствием. Единственный способ не сойти с ума от горя — бежать. И он бежал. В Священную Римскую империю, где протестанты угрожали единству империи. В Нидерланды, где назревал бунт. В Италию, где французы в очередной раз перешли границу. Война, политика, дипломатия — всё это стало не просто долгом, но и наркозом.

Для его детей это означало одно: они росли без отца.

Конечно, формально всё было обставлено наилучшим образом. Маленький Филипп, как наследник, имел собственный двор, собственных советников, собственных учителей. Мария и Хуана находились под опекой тщательно отобранных гувернанток, среди которых выделялась донья Леонор де Маскареньяс, женщина строгая, но справедливая, заменившая им мать в той степени, в какой это вообще было возможно. Дети были одеты, обуты, накормлены, обучены. О них заботились.

Но забота — это не любовь. А любовь Карла V выражалась в письмах.

Эти письма — уникальный исторический документ. Тысячи страниц, исписанных мелким, убористым почерком. Из Брюсселя, из Аугсбурга, из Вены, из Неаполя. Император писал детям регулярно, раз в несколько недель, иногда чаще. Он спрашивал об их здоровье, об учёбе, о том, как они ладят друг с другом. Он давал наставления. «Будьте благочестивы, — писал он Филиппу. — Помните о Боге. Без Него нет победы». «Будьте бережливы, — наставлял он Марию. — Корона не так богата, как кажется». «Будьте скромны и послушны», — обращался он к Хуане.

Письма были полны отеческой тревоги, но они были холодны. В них не было теплоты, не было простых человеческих слов: «я скучаю», «я люблю тебя», «ты мне нужен». Карл не умел выражать такие чувства на бумаге. Возможно, он и в жизни их выражал с трудом. Габсбургская сдержанность, помноженная на императорское величие, превращала его в статую ещё при жизни. Дети читали его письма, возможно, перечитывали, но находили в них не утешение, а новые инструкции.

Ещё реже, чем письма, случались приезды. Когда император возвращался в Испанию — это было событие государственного масштаба. Города, через которые он проезжал, украшались флагами и гобеленами. Звонили колокола. Гремели пушки. Дети ждали его с трепетом, который быстро сменялся разочарованием — во всяком случае, для младших.

Приезд отца означал не игры и не семейные ужины. Он означал смотры. Проверки. Экзамены. Филипп должен был демонстрировать знание латыни и государственного устройства. Мария — успехи в музыке и рукоделии. Хуана — чтение молитв. Император слушал, кивал, делал замечания. Иногда хвалил — скупо, одной-двумя фразами, которые дети потом вспоминали месяцами.

Однажды, когда Хуане было лет семь, Карл, приехавший на короткую побывку, застал её в саду. Она сидела на каменной скамье и читала что-то, слишком сложное для её возраста. Он подошёл неслышно (несмотря на подагру, ходил он всё ещё бесшумно, как охотник) и заглянул через плечо. Это был томик житий святых на латыни.

— Ты понимаешь, что читаешь? — спросил он с сомнением.

— Не всё, Ваше Величество, — ответила девочка, вставая и делая реверанс. Голос её был спокоен, взгляд — прям. — Но я прошу отца-наставника объяснять непонятные места.

Император помолчал. Потом кивнул и положил руку ей на голову. Этот жест — тяжёлая, мозолистая от поводьев рука на светлых детских волосах — был единственной лаской, которую Хуана запомнила.

— Ты умна, — сказал он. — Умнее многих. Не теряй этого.

И ушёл. На следующий день он снова уехал — на войну, в Священную Римскую империю. Хуана ещё долго вспоминала этот разговор. Он стал для неё своего рода благословением. Отец признал её ум. Это что-то значило. Это было оружие, которое он ей вручил, сам того не зная.

Но были и другие последствия у такого детства. Постоянное отсутствие отца и матери породило в детях Карла особую, сложную форму привязанности. Они привыкли рассчитывать только на себя и друг на друга. Их связь стала крепче, чем обычно бывает у братьев и сестёр. Филипп, сам ещё подросток, стал для сестёр почти отцовской фигурой — настолько, насколько это возможно для мальчика, которого самого ещё не научили справляться с собственными эмоциями.

Особенно это касалось Хуаны. Она, самая младшая, замкнулась сильнее всех. Она научилась жить в своём внутреннем мире, в мире книг и молитв, и этот мир был настолько богат, что внешнее одиночество уже не так сильно ранило. Она построила вокруг себя невидимую крепость, и с каждым годом эта крепость становилась всё выше и прочнее.

Император между тем продолжал свой бесконечный путь. Войны сменялись перемириями, победы — поражениями, но одно оставалось неизменным: его отсутствие. Он старел, дряхлел, подагра терзала его суставы всё сильнее. В редкие приезды он уже не мог ходить без трости. Его лицо, когда-то полное энергии, осунулось и покрылось морщинами. Он всё чаще говорил о смерти, о бренности всего сущего, о желании уйти в монастырь.

Дети смотрели на него и видели, как великан превращается в тень. Это было страшно и поучительно одновременно. Власть, слава, огромные территории — всё это не спасает от старости, болезней и одиночества. Всё это не вернёт любимую женщину. Всё это, в конечном счёте, прах.

Хуана впитывала этот урок молча. Она видела, как отец, самый могущественный человек в христианском мире, плачет по ночам — об этом шептались слуги. Она понимала: внешняя сила — ничто без внутренней крепости. И она продолжала строить эту крепость внутри себя. Кирпич за кирпичом. Молитва за молитвой. Книга за книгой.

Она ещё не знала, что совсем скоро эта крепость ей очень пригодится. Потому что отец готовился к шагу, который потрясёт всю Европу. Он решил отречься от престола. И перед уходом он собирался передать ей то, что обычно не доверяют семнадцатилетним девушкам: корону.

Глава 6: Уроки королевы

В которой юная инфанта обнаруживает, что знания — это единственное оружие, которое нельзя отнять, и находит утешение в латыни, богословии и искусстве задавать неудобные вопросы.

Если бы в середине XVI века существовал рейтинг образованных женщин Европы, Хуана Австрийская заняла бы в нём одно из первых мест. Она принадлежала к редкому типу людей, для которых учёба — не повинность, а наслаждение. Которые читают не потому, что надо, а потому, что не могут не читать. Которые задают вопросы не для того, чтобы блеснуть, а потому, что им действительно нужно знать ответ.

Откуда это взялось? Возможно, от отца. Карл V, при всей своей солдафонской грубоватости, был человеком широкого кругозора. Он говорил на нескольких языках, ценил искусство, вёл переписку с гуманистами. Возможно, от матери — Изабелла Португальская слыла одной из самых начитанных женщин своего времени. А возможно, это был её собственный, уникальный дар: острый, как толедский клинок, ум, который требовал постоянной работы.

Её образование началось рано — как только она научилась читать, а читать она научилась в четыре года. Сначала — молитвы, детский катехизис, жития святых. Потом — латынь. Латынь была ключом ко всему: к науке, к дипломатии, к Церкви. Без латыни человек оставался на периферии интеллектуальной жизни. Хуана вгрызалась в латынь с жадностью. Она заучивала склонения и спряжения, часами сидела над текстами, водя пальцем по строчкам и беззвучно шевеля губами.

Её главным наставником был Хуан Мартинес де Силисео — человек удивительной судьбы. Он родился в бедной крестьянской семье, но благодаря феноменальным способностям сумел подняться до сана архиепископа Толедского и кардинала. Он был не просто учителем, он был живым доказательством того, что ум и труд способны преодолеть любые сословные барьеры. Маленькая инфанта, сидевшая перед ним за дубовым столом, интуитивно чувствовала эту ауру человек, сделавший себя сам, и это производило на неё огромное впечатление.

Силисео учил её не только латыни. Он учил её мыслить. Они разбирали тексты Цицерона, Сенеки, отцов Церкви. Он задавал ей вопросы, на которые не было однозначного ответа, и требовал аргументировать свою позицию. «Почему Августин считает, что благодать важнее свободы воли? Согласна ли ты с этим? Почему?» Девочка думала, хмурила брови, формулировала ответ — и часто её ответы поражали старика своей глубиной.

Но латынь и философия были лишь частью программы. Хуана изучала греческий — правда, в меньшем объёме, — историю, географию, математику, астрономию. Её учили музыке: она играла на клавикорде и, по свидетельству современников, обладала приятным, хотя и не сильным голосом. Её учили танцам — это был обязательный элемент придворного этикета, и она танцевала хорошо, но без страсти, словно выполняя очередной урок. Её учили рукоделию — вышивке, плетению кружев, — и вот это ей откровенно не нравилось. Слишком монотонно, слишком бессмысленно. Иголка не задаёт вопросов, нитка не отвечает.

Но подлинной её страстью были книги. Библиотека алькасара стала для неё вторым домом. Она проводила там часы, перебирая фолианты, вдыхая запах старой бумаги и кожи. Она читала жития святых, труды мистиков, исторические хроники. Особенно её привлекали женщины, сумевшие реализовать себя в мужском мире: святая Тереза Авильская, чьи реформы кармелитского ордена всколыхнули всю Испанию; Изабелла Кастильская, её бабка, создавшая империю; даже загадочная Хуана Безумная, о которой она знала больше, чем показывала.

Силисео умер, когда Хуане было около пятнадцати. Это была потеря. Но к тому времени она уже научилась учиться самостоятельно. Её новым наставником стал Франсиско де Борха — тот самый, что позже сыграет ключевую роль в её посвящении в иезуиты. Пока же он был просто одним из самых блестящих умов Испании, человеком, сочетавшим аристократическое происхождение с глубокой, почти мистической религиозностью. Он видел в Хуане не просто ученицу, но родственную душу, и их беседы становились всё более доверительными и глубокими.

Именно Борха первым заметил в ней ту особую, напряжённую духовность, которая отличает будущих святых от просто набожных людей. Хуана не просто верила в Бога — она искала с Ним прямого, личного контакта, без посредников. Она молилась не по обязанности, а по внутренней потребности. Она часами стояла на коленях в часовне, и это не было позой или демонстрацией. Это был разговор.

Но при всём своём благочестии она оставалась дочерью императора и сестрой наследного принца. Политика вторгалась в её жизнь постоянно. Уроки государственного управления не были для неё формальными — она с детства видела, как работает (и как не работает) имперская машина. Она присутствовала на некоторых заседаниях Совета — разумеется, молча, сидя в углу с рукоделием, которое никогда не продвигалось дальше первого стежка. Но её глаза и уши работали. Она запоминала, кто из грандов враждует с кем, какие налоги вызывают недовольство, как отец или брат решают тот или иной конфликт.

Её брат Филипп, сам погружённый в учёбу и управление, часто обсуждал с ней государственные дела. Это была их тайная игра: он излагал ей какую-нибудь сложную дипломатическую коллизию, а она должна была предложить решение. И часто её решения были не просто разумными — они были блестящими. «Ты родилась не в то время, сестра, — сказал он ей однажды полушутя-полусерьёзно. — Будь ты мужчиной, из тебя вышел бы великий король». Она улыбнулась в ответ, но где-то внутри у неё кольнуло. Да, она не была мужчиной. Но это не значило, что она не может править.