Гейне. Двойная игра

Молодой человек принял протянутый бокал и проводил растерянным взглядом надменную красавицу. Она вышла из гостиной, ни разу не обернувшись.

– Сашенька, голубчик! Ну нельзя же так с дамами. Вы бы еще сразу на конюшню позвали, – раздался за спиной резкий, слегка поскрипывающий голос.

Демьянов обернулся. Эпичный и авантажный, похожий на эталонного английского лорда Михаил Астангов[3] стоял за его спиной и лукаво улыбался.

– Ах, Михаил Федорович, вы слышали? – сокрушенно покачал головой Демьянов.

– Случайно! – поспешил ответить актер, выставив перед собой открытые ладони. –  Хотите совет? – добавил он, царственным жестом поставив бокал девушки на поднос проходящего мимо официанта. – Танечка Березанцева – профессорская дочь, натура утонченная и своенравная. Эту крепость, мой юный друг, кавалерийским наскоком не взять, тут нужна длительная осада! Помните, что говорила королева Марго? «В любви и на войне крепость, ведущая переговоры, уже наполовину взята».

– Вам легко говорить, – пожаловался Демьянов, – вы великий актер. Вас знает вся страна, вас обожают зрители. Сегодня Астангов – король Сигизмунд III, завтра герцог Лестер, а послезавтра Ромео. Я так не могу. Мне не хватает светского лоска и изысканных манер. Вот если бы вы согласились дать пару уроков…

Актер бросил на собеседника пронзительный взгляд и от души рассмеялся:

– Милый Саша, вас ничему учить не надо, у вас это в крови, голубчик. Просто больше уверенности, и все придет само собой…

Глава третья

Договорить Астангов не успел. Громко и торжественно завыли медные трубы оркестра. В зале возникли непонятная суета и движение. Все сотрудники посольства, одетые в национальные костюмы со смешными для русского слуха названиями «трахтен» и «диндрль», стали вдруг выстраиваться у входа в зал в две строгие параллельные линии, изображая живые шпалеры, украшенные цветами, хлебными колосьями, разноцветными лентами и нацистскими флагами.

Астангов оглянулся и удивленно воскликнул:

– О! Кажется, назревает что-то интересное? Пойдемте, друг мой, присоединимся к остальным гостям. Полюбопытствуем!

Прежде чем поспешить за старшим товарищем, Демьянов выглянул в окно. У тротуара стоял роскошный «Хорьх-853» с дипломатическими вымпелами на капоте. Это означало, что из своей резиденции, расположенной в Чистом переулке, прибыл посол Шуленбург, а значит, торжество по случаю Дня благодарения приближалось к своей кульминации и скорому завершению.

В этот день в рейхе у горы Бюкельберг сам Адольф Гитлер совершал восьмисотметровое восхождение сквозь многотысячные ряды немецких крестьян, эсэсовцев и партийных функционеров к «алтарю урожая», у которого произносил зажигательные до экзальтации речи во славу великого народа Германии. Чествование крестьян и крестьянок тысячелетнего рейха, ведущих героическую и самоотверженную борьбу за пропитание народа, выражалось не только в хвалебных речах, адресованных сельским жителям, но и в подарках передовикам. Все это действо сопровождалось песнями, народными танцами и красочными театрализованными представлениями.

Посол Германии в России, граф Вернер фон дер Шуленбург, проходя сквозь ряды сотрудников посольства к подиуму с трибуной, украшенной венками и флагами, должен был повторить в миниатюре восхождение фюрера к алтарю на горе Бюкельберг. Но сделал он это слишком формально, без обязательного в рейхе энтузиазма. Пространная речь, произнесенная послом с трибуны, вообще показалась отдельным патриотам из числа сотрудников дипмиссии обычной казенщиной и чистой воды ригоризмом, что послужило пересудам на тему того, что Шуленбург, как и всякий аристократ, недолюбливал нацистов и лично фюрера. Впрочем, в рейхе до поры до времени такая позиция многим из них сходила с рук.

Вполуха слушая бесконечно скучный спич посла, Демьянов невольно отвлекся на собственные мысли, сызнова переживая утреннюю встречу матери на Ленинградском вокзале…

Обтекаемый и страшно красивый, словно гость из далекого будущего, Коломенский локомотив 2–3–2, пыхтя парами, подогнал к перрону двенадцать вагонов, выкрашенных в яркий синий цвет, с надписями объемными золотыми буквами на русском и английском языках – «Красная стрела». Красным экспресс был назван не за цвет, а за красоту – поскольку сильно отличался от большинства других составов. В первую очередь невероятным сервисом. Пассажиры за время девятичасовой поездки могли взять у проводника шашки, шахматы или другие настольные игры. В поезде имелись буфеты с уютными столиками, работал заказ ужина прямо в купе. В одном из вагонов находилась настоящая телефонная станция, из которой во время остановок в Бологом, Окуловке и Малой Вишере легко было связаться с любой точкой мира. Поскольку на «Красной стреле» ездили главным образом высокопоставленные советские и зарубежные чиновники, услуга эта была отнюдь не лишней и пользовалась большим спросом, особенно у иностранцев. К слову сказать, время отправления поезда – 23:55 – было установлено по личному распоряжению Лазаря Кагановича. Таким образом, он позаботился о командированных чиновниках, которые получали суточные за лишний день. Сколько в той истории правды, уже не имеет значения. Легенда – это всегда приукрашенная реальность.

Дверь одного из трех мягких вагонов открылась, и на перрон вышла еще довольно молодая женщина, весьма скромно, но изысканно и со вкусом одетая. У нее была изящная фигура балерины и прекрасное, словно сошедшее с открытки лицо голливудской кинодивы.

Старомодная широкополая шляпа «Хильперик» из черной итальянской соломки только оттеняла романтическую красоту и загадочность ее образа.

Женщина оглянулась по сторонам и растерянно посмотрела на молодого проводника в белых перчатках и аккуратно подогнанной форме, вынесшего вслед за ней на перрон два больших кожаных баула. Проводник в ответ вежливо улыбнулся и, отдав честь, скрылся обратно в вагоне.

– Матушка! – послышался за спиной до боли родной голос.

Александр Демьянов быстрым шагом, лавируя между пассажирами и встречающими, почти бежал по платформе, размахивая букетом белых роз. За ним, гремя неуклюжей тележкой на маленьких колесиках, вприпрыжку бежал пожилой усатый татарин в форменном фартуке и с жетоном грузчика на груди.

– Хозяин, куда бежишь? – кричал он. – Паровоз уже пришел!

Демьянов его не слушал. Захлебываясь от волнения, он подбежал, схватил руку матери и приложил ее к своим губам.

– Матушка, простите, я опоздал!

Свободной рукой она нежно погладила сына по гладко выбритой щеке.

– Ну что ты, Сашенька! Я так рада! Ты стал таким импозантным мужчиной!

У нее был красивый густой голос с мягким, бархатным оттенком и удивительным тембром. Она приняла букет из рук сына и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в лоб. С широкой улыбкой на лице за этой картиной наблюдал татарин-носильщик. Со стороны могло казаться, что он сам встречал прибывшую гостью и теперь умильно щурился от не вполне объяснимой радости. Выждав приличествующее моменту время, носильщик осторожно постучал заскорузлым пальцем по плечу женщины:

– Хозяйка, поехали давай, да? Бешбармак дома кушать будешь!

Демьянов посмотрел на два баула, которые татарин уже пристроил на свою тележку:

– Это что, все ваши вещи, матушка?

– А много ли мне надо? – вопросом на вопрос ответила она и ласково улыбнулась.

Демьянов еще раз поцеловал матери руку и кивнул общительному носильщику:

– Давай к машине.

– Ой, йехше!

Носильщик сорвался с места, громко голося какую-то веселую татарскую песню:

– Кубэлэк голлэргэ кунса,Голлэр тибрэнэ микэн?Ул да мине сагынганда…[4]

Люди, ошалевшие от весьма спорных музыкальных талантов исполнителя, вздрагивали и спешили отойти в сторону, организовывая ему свободный проход до выхода из вокзала.

– Кто это? – удивилась Мария Николаевна.

Демьянов пожал плечами:

– Носильщик, полагаю.

Мать тихо рассмеялась, иронично поведя бровью, и, взяв сына под руку, направилась вслед за вопящим «менестрелем». В каждом ее движении, таком естественном, виделись природный аристократизм, грация и королевская стать. Словно греческая богиня спустилась с Олимпа к простым смертным, дабы осчастливить их своим присутствием. Очевидно, почему эта женщина в начале века считалась первой красавицей двора и всего Санкт-Петербурга. И четверть века спустя она продолжала приковывать к себе внимание окружающих. Демьянов шел рядом с матерью и ловил себя на мысли, что ему чертовски нравится наблюдать, как мужчины и женщины оборачиваются и смотрят им вслед.

– Ты чем-то озабочен? – спросила Мария Николаевна, почувствовав едва уловимое, но не скрывшееся от матери напряжение в состоянии сына.

– С чего вы взяли? Конечно нет, – протестующе замотал он головой. – Я ожидал вас завтра и немного растерялся, получив ночью телеграмму-молнию.

В глазах матери появилась грусть:

– А я решила не задерживаться. Ты, кажется, мной недоволен!

Демьянов испугавшись, что сказал глупость, попытался исправить неловкость:

– Что вы, я безмерно счастлив! Просто это немного меняет мои планы.

Женщина понимающе улыбнулась и прижалась головой к плечу сына.

– Мне жаль, Саша! Но не стоит менять планы ради меня. Я же не уеду завтра. У нас впереди много времени!

На площади у вокзала находилось множество пролеток с извозчиками. Отдельно стояло два десятка машин, встречавших важных лиц.

Демьяновы подошли к самой роскошной из них, около которой толпилась добрая дюжина вездесущих мальчишек и великовозрастных зевак обоего пола, из праздного любопытства готовых часами, томясь от скуки и безделья, смотреть на что угодно и ничего при этом не делать.

Золотой Maybach Zeppelin с черными крыльями и такой же черной крышей выглядел царским экипажем в окружении ломовых телег. Багажник открылся с легким щелчком. Носильщик перегрузил в него чемоданы и замер в почтительном ожидании. Александр достал из нагрудного кармана пиджака толстое портмоне, набитое деньгами, и протянул татарину ассигнацию. Тот молча взял протянутые деньги и не сдвинулся с места.

– В чем дело?

– Хозяин, добавить бы!

– Как мы договаривались?

– То давно было. Маловато. У меня детишки. Кормить надо, однако!

– А я тут при чем?

– Возьмите, любезный! – Мария Николаевна протянула носильщику деньги.

– Мама…

Женщина остановила возражения сына властным движением руки.

– Возьмите. Покормите детей.

– Рехмет, мерхеметле хоным![5] – поклонился татарин, пряча деньги за пазухой. – Да ниспошлет тебе Аллах хорошего мужа!

Он бросил на Демьянова победоносный взгляд и направился обратно в здание вокзала, весело напевая:

– Кубэлэгем, тугэрэгем,Асыл кошым, сандугачым,Жырлап жибэрэ микэн…

Машина, шурша шинами, скользила по пустынной в тот утренний час Каланчевке в сторону Красных ворот. Мария Николаевна, сидя на удобном заднем диване из мягкой желтой кожи, настороженно рассматривала шикарный салон автомобиля. Лицо ее при этом не выражало ничего, кроме растерянности. Наконец она не выдержала.

– Откуда у тебя такое роскошное авто?

– Это не мое. Я одолжил его у друзей.

– У тебя богатые друзья!

Александр неопределенно хмыкнул и бросил на мать через плечо короткий взгляд:

– Они у меня разные. Матушка, не против, если сейчас я отвезу вас домой и оставлю на время? У меня через час важная встреча в германском посольстве. А вечером приглашаю в новый ресторан при Центральном доме литераторов!

Мария Николаевна нахмурилась:

– Саша, откуда это? Роскошная жизнь, дорогие машины, посольства, модные рестораны. Ты живешь как нежданно разбогатевший лавочник. Что с тобой случилось? Я не узнаю своего сына!

Демьянов через стекло заднего вида бросил на мать смущенный взгляд и ничего не ответил.

Глава четвертая

Демьянов так углубился в собственные мысли, что не сразу почувствовал, что кто-то осторожно, но настойчиво дергает его за лацкан пиджака. Обернувшись, он бессознательно вздрогнул, лицом к лицу встретившись с бледной как смерть физиономией советника германского посольства Густава Хильгера. Худое скуластое лицо немца было неподвижно, как резиновая маска. Серая, словно подернутая дымкой кожа, узкие бесцветные губы и жидкие волосы, зачесанные назад. Первое время после своего знакомства с ним Демьянов не мог избавиться от ощущения, что разговаривал с ожившей мумией. Круглые очки советника в тонкой роговой оправе только усиливали это чувство.

Хильгер был совершенно незаменимым человеком в посольстве. Иосиф Сталин говорил о нем: «Главы немецких государств и послы в Москве приходили и уходили, но Густав Хильгер всегда оставался на своем месте…»

Будущий дипломат родился в Москве, в семье немецкого фабриканта. Мать и жена его были русскими, и бо́льшая часть жизни была связана с Россией, за исключением пяти лет учебы в Дармштадтском университете, где Густав получал диплом инженера. Однако Первая мировая война и революция все поменяли в судьбе этого человека, за короткий срок превратив почти русского инженера в образцового германского дипломата.

Демьянов познакомился с Хильгером на Московском ипподроме, где оба держали лошадей. За разговором ненароком выяснилось, что немецкий дипломат до войны был знаком с семьей Демьянова и даже входил в число поклонников его матери, в начале века считавшейся первой красавицей Петербурга. Общительный немец без труда вспомнил и Сашу, в ту пору трехлетнего малыша в белой матроске с черным отложным воротником в полоску. Демьянов, в отличие от дипломата, не мог похвастаться столь долгой памятью и Хильгера не узнал. Детство он провел в родовом имении отца под Анапой и в столичном Петербурге оказался перед войной, как раз в трехлетнем возрасте, так что не доверять словам нового знакомого у Демьянова не было оснований. Его семья в столице имела весьма обширный круг знакомств.

Позже, сидя на открытой веранде ресторана за бутылкой марочного армянского хереса «Аштарак», Густав Хильгер уже настолько проникся симпатией к своему молодому собеседнику, что доверительно сообщил ему о своей скорой поездке в Берлин и предложил передать от него письмо для родственников или друзей. В тот раз Демьянов благоразумно ушел от прямого ответа и просто поменял тему, как бы между прочим предложив дипломату совместную конную поездку. Хильгер понимающе улыбнулся и больше не возвращался к данному вопросу.

Полезное знакомство Демьянов продолжил и дальше, несмотря на сомнительную случайность их первой встречи и вполне реальные риски, проистекавшие от подобных контактов. Со временем их общение стало даже более тесным. Настоящей дружбой это не было, скорее приязнь и любопытство. Но именно благодаря им безвестный инженер-электрик с киностудии «Мосфильм» смог попасть в список столичной богемы, приглашенной германским посольством на празднование одного из главных национальных торжеств Третьего рейха.

Дипломат снял очки, при этом едва заметно скосив глаза в сторону узкой боковой лестницы, ведущей куда-то на второй этаж здания. Демьянов понимающе кивнул и неспешно направился в указанную Хильгером сторону. У выхода из зала стоял похожий на вышибалу официант в строгом черном френче, он бросил оценивающий взгляд на Александра и молча пропустил его, учтиво склонив голову.

Хильгер догнал Демьянова на лестнице и мягко взял под локоть.

– Мой друг, – произнес он с улыбкой, похожей на скорбную гримасу площадного мима, – не удивляйтесь, нам необходимо побеседовать, так сказать, приватно.

– Извольте, – кивнул головой Демьянов и, не произнося больше ни слова, проследовал за Хильгером.

Вдвоем они прошли анфиладу, ведущую в левое крыло здания, и оказались в крохотной приемной, представлявшей собой перегороженный коридор с мраморной лестницей в семь ступеней. Справа от лестницы стояла скульптура Адольфа Гитлера, почти в натуральную величину, слева – громоздкая композиция из свастики, окруженной лавровым венком, на котором восседал имперский орел со сложенными крыльями. У основания лестницы располагался черный стол, похожий на тумбу, за которым сидел молодой человек в штатском с выправкой кадрового военного.

При виде посетителей молодой человек резко вскочил и молодцевато зиганул, выбросив вперед правую руку.

– Heil Hitler!

– Heil. – Хильгер сделал небрежное движение, лишь отчасти напоминавшее нацистское приветствие. – Paul, wo ist dein Chef?[6]

– Der General wartet auf Sie[7].

Адъютант быстрым шагом поднялся по лестнице и распахнул дверь в кабинет начальника.

– Bitte!

Просторную комнату освещала подвешенная к кессонному потолку толстой цепью тяжелая люстра. Люстра была сделана в виде большого бронзового шара с двумя десятками ажурных рожков, каждый из которых заканчивался лампой, имитирующей обычную свечу. Окна были занавешены синими бархатными шторами. Таким же бархатом были задрапированы стены. Интерьер комнаты особым изяществом не отличался. Трехстворчатый дубовый шкаф с внутренними замками, черный кожаный диван, два таких же кресла, антикварный складной стул в стиле итальянского Возрождения и пара инкрустированных журнальных столиков. Но главной достопримечательностью кабинета был огромный, размером едва ли не в четверть комнаты, письменный стол.

Демьянов мог поклясться, что впервые видел столь грандиозное и бессмысленное по своим размерам сооружение. На краю стола сидел благообразный старик лет шестидесяти в форме генерал-майора вермахта и с любопытством взирал на вошедших.

– Эрнст, – обратился Хильгер к генералу по-русски, – позволь представить Александра Демьянова, о котором я говорил тебе прежде!

– Господин Александр, это Эрнст Кестринг – военный атташе посольства. Он недавно вернулся из Берлина и хотел бы с вами познакомиться.

Демьянов согласно кивнул:

– Извольте. Буду рад знакомству!

Рукопожатие было по-мужски крепким и долгим.

– Можем говорить на немецком. Я неплохо владею языком Гете!

– Не стоит, сегодня мы будем общаться на языке Пушкина и Толстого.

Старый генерал снисходительно улыбался. Его русский был безупречен!

– Волею провидения все мы родились в России!

– Вот как?

– Да, мой отец был управляющим имения графа Александра Васильевича Шереметева в Серебряных Прудах. А вы, молодой человек, кажется из Санкт-Петербурга?

– Не совсем, моя матушка из Питера, я там только учился. Моя родина – Кубань!

– Я говорил тебе, Эрнст. Прадед Александра Демьянова – генерал Головатый, первый атаман Кубанского казачьего войска!

– Вообще-то бригадир, – поправил Демьянов.

– Да-да, я вспомнил, – рассеянно кивнул генерал и вкрадчиво заглянул собеседнику в глаза: – Скажите, Саша… я же могу вас так называть?..

– Разумеется!

– Скажите, Саша, кем вам приходится генерал Улагай?

Александр слегка смутился от прямого вопроса и потупил взор:

– Сергей Георгиевич – мой отчим.

– Прекрасно! Молодой человек, вам не стоит стесняться такого родства! За свою жизнь я не встречал более безупречного человека и доблестного воина, чем генерал Улагай.

Кестринг взял со стола фотографию и протянул Демьянову:

– Узнаете?

Александр бросил взгляд на снимок.

– Вы ошибаетесь, – холодно улыбнулся он, не делая попыток взять и рассмотреть его ближе, – это полковник Кучук Улагай, дальний родственник Сергея Георгиевича.

– Разве? – Кестринг с удивлением посмотрел на карточку, словно видел ее впервые. –  Ну конечно же! – он рассмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу. – Не то взял!

Генерал рукой указал на другую фотографию. На ней на фоне Эйфелевой башни стояли два генерала: Кестринг и Улагай.

– Это мы в Париже. Три года назад!

Весь дальнейший разговор шел о Москве, о погоде, о лошадях, о том, добавляют ли в столичное мороженое бараний жир, и о прочей ерунде. Через полтора часа непринужденной беседы у Демьянова сложилась полная уверенность, что встреча была организована исключительно для смотрин.

– Господа, – произнес он, почувствовав, что время, отведенное для общения, вышло, – уместно ли мне будет просить разрешения покинуть вас?

– Разумеется! – Кестринг добродушно развел руками. – Был рад знакомству! Надеюсь, как-нибудь вы покажете мне своего коня? Я ведь, молодой человек, бывший кавалерист и тоже обожаю лошадей!

– В любое время!

Демьянов улыбнулся и, пожав протянутые ему руки немецких дипломатов, направился к двери.

– Мой адъютант Пауль проводит вас.

После ухода русского немцы некоторое время молчали, прислушиваясь к звукам снаружи. Наконец Хильгер кивнул головой на закрытую дверь:

– Что скажешь Эрнст? Как тебе мой протеже?

Кестринг задумчиво посмотрел советнику в глаза и достал из шкафа пустую папку.

– Хороший юноша! Не жид, не полукровка. Настоящий русский дворянин с неиспорченной кровью! Но от вербовки пока воздержимся. Всему свое время, дорогой Густав.

Генерал положил папку на стол, взял ручку из письменного прибора и размашисто написал на лицевой стороне под большим красным штампом «Top Secret»: Agent Max.

– Почему Макс? – удивленно спросил Хильгер, заглянув генералу через плечо.

– В 1912 году в Падерборне[8] у меня был конь Макс. Прекрасное животное, лучшее в своем роде!

Глава пятая

Четверг. 16 января 1942 года. Окраина Можайска – Гжатск

Демьянова разбудила звенящая тишина. Тишина была абсолютной. Точно его поместили в железную капсулу и опустили на дно моря. Не слышно было ровным счетом ничего из того, что обычно сопровождает нас в жизни. Ни голосов людей, ни шума автомобильных двигателей. Мир снаружи оказался вдруг мгновенно замороженным каким-то неведомым оружием. Ледяная стужа закладывала уши и словно обручем сковывала голову. Даже пар от дыхания казался густым и плотным, будто замерзал на лету и превращался в иней, не успев осесть на что-то твердое.

Сквозь щель в досках сарая пробивался яркий солнечный луч, словно в призме, делившийся на все цвета радуги. В этом «праздничном» разноцветье искрились снежинки, падавшие с потолка. Снежинок было так много, что на полу уже образовался небольшой сугроб высотой сантиметров двадцать.

– Утро? – удивился Демьянов. – Сколько же я проспал?

Ответить на этот вопрос у него не было возможности, а выяснять у других не было желания. Да и не было никаких других. Его словно забыли. Возможно ли такое на войне? На войне возможно все! Но подспудно, где-то глубоко в сознании крутилась назойливая мысль: «А может, и нет никакой войны, и не было никогда, а я просто сплю?»

Впрочем, мысль была вздорной, и Александр отогнал ее, резко качнув головой, отчего шейные позвонки громко хрустнули и больно заломило в затылке. Война никуда не делась, она была рядом – здесь и сейчас. Подтверждением тому служило вонючее, окровавленное тряпье, из которого Демьянов соорудил берлогу. Каким бы тошнотворным в тот момент ни казался запах в его убежище, сейчас оно спасало ему жизнь, а к смраду в конце концов несложно и привыкнуть. Главное, не предъявлять слишком большие требования к собственному обонянию.

Тем не менее можно было сколь угодно долго философствовать, сетуя на превратности судьбы, – это никак не решало главных вопросов: почему его так долго держали в этом мерзлом сарае и что творится снаружи? Чтобы хотя бы попытаться ответить на это, надо было сделать над собою усилие и покинуть уже обжитую «берлогу».

Саша высунул лицо из вороха тряпья, и его мгновенно сковал мороз. Щеки онемели. В нос словно впились сотни тонких и острых игл. Казалось, даже глазные яблоки замерзли, превратившись в две мутные ледышки.

– «Сколько же сейчас градусов?» – с тоской подумал Демьянов и, собравшись с духом, выбрался наружу. Закутавшись с головой в относительно чистое верблюжье одеяло, он осторожно подобрался к двери и прислушался. Снаружи по-прежнему была тишина, будто там все вымерли или вымерзли, что более походило на правду. Неожиданно в этой почти абсолютной тишине он услышал скрип снега под ногами, и скрип этот приближался. Кто-то медленно шел в сторону гауптвахты. Демьянов резко отпрянул назад к «берлоге» и настороженно замер.

Раздался металлический скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Дверь пару раз дернулась.

– Scheiße! Alles ist gefroren[9].

Скрежет, сопровождаемый громким пыхтением, повторился вновь. На этот раз попытка оказалась удачной. Дверь резко распахнулась, запустив в помещение облако из мелких снежинок, похожее на утренний туман над рекой. Когда туман рассеялся, у пленника глаза полезли на лоб. Человек, стоявший в дверях, мало чем походил на непобедимого солдата тысячелетнего рейха. Сказать, что его внешний вид был странным, – значит сильно приукрасить действительность. Все выглядело намного хуже!