Пигмент распада

Когда очки вернулись на его переносицу, маленькие глаза за ними смотрели жестко и оценивающе.

— Мадемуазель Готье, — произнес он сухо. — Я двадцать лет преподаю неорганическую химию в Политехнической школе. Я могу синтезировать взрывчатку из удобрений и определить возраст мумии по составу ее кишечных газов. Законы материального мира нерушимы. Свинец падает вниз. Вода превращается в пар при ста градусах Цельсия. Сульфид кадмия стабилен до температуры четыреста градусов. Ваши художественные капризы...

Он сделал паузу, тяжело вздохнув. Воздух со свистом вышел из его астматической груди.

— ...не являются термодинамическим фактором. Вы пытаетесь убедить меня, что краска умерла, потому что картине стало «грустно». Это чушь. Либо партия пигмента была бракованной изначально — мышьяк в качестве примеси дает такой эффект почернения, — либо вы сами добавили туда катализатор. Что вы туда плеснули? Кислоту? Собственную слюну? Слезы девственницы?

Он пытался пришпилить бабочку рациональности иглой науки. Венсан Арно отчаянно нуждался в формуле. Ему нужен был рецепт, который можно записать в блокнот формулой $CdS + X \rightarrow Y$. Если формулы нет, значит, мир сошел с ума, а разум химика такого допустить не может — иначе остается только застрелиться от когнитивного диссонанса.

Я посмотрела на свою правую руку. Костяшки пальцев были стерты в кровь. Под ногтями темнели каймы краплака, которые не брала никакая вода.

— Я ничего не добавляла, — сказала я тихо. — Кроме вот этого.

Я вернулась к мольберту. Моя походка была легкой, почти танцующей — тело все еще помнило ритм работы графа. Я опустила руку за пазуху, нащупывая холодный металл броши. Булавка больно впилась в кожу, когда я извлекла украшение на свет.

Венсан перестал протирать очки. Его руки замерли. Платок повис в воздухе.

— Это... ювелирное изделие? Рубин? У вас завелись деньги, Готье? Решили перейти на натуральные минералы вместо фабричных красителей? Натуральный минерал даст мутный тон, девочка моя, вы бы знали это, если бы слушали лекции Сорбонны, а не бегали по набережным.

Я шагнула к нему. Сокращение дистанции изменило атмосферу. Инспектор Бриссе чувствовал животный ужас. Люсьен — родственное отвращение. Венсан Арно почувствовал научную угрозу. Он попятился, наткнувшись спиной на табурет. Его поза изменилась: ноги чуть согнулись в коленях, готовясь бежать или обороняться. Перед ним был сумасшедший с острым предметом.

— Коснитесь, — предложила я, протягивая камень на открытой ладони. — Просто коснитесь грани. Как ученый. Проверьте теплопроводность.

— Исключено, — отрезал он, выставляя вперед ладонь защитным жестом. — Ваша психика нестабильна. Вы можете быть носителем инфекции. Сибирская язва отлично консервируется в шерсти и бархате старых вещей. Я не собираюсь проверять ваши оккультные игрушки пальцами.

— Трусливая душа, — усмехнулась я. Вкус слова на языке был незнакомым. Граф развлекался, играя интонациями. — Хорошо. Смотрите.

Я поднесла брошь к ближайшей банке. Там стояло масло — дешевое, сырое, купленное на складе у порта. Льняное масло высшего сорта должно быть золотистым и прозрачным. Мое давно пожелтело и загустело.

Я коснулась стеклянной стенки банки гранью рубина. Раздался тонкий, пронзительный звук, похожий на пение тибетских чаш. Стекло завибрировало.

Венсан моргнул. Его толстые линзы уловили искажение пространства. Воздух вокруг камня пошел маревом, как над асфальтом в июльский полдень.

Мое свободное левое плечо внезапно дернулось назад и в сторону. Рефлекс уклонения. Рука метнулась к банке. Я хотела убрать камень, прекратить эксперимент. Но граф перехватил управление.

Пальцы сомкнулись на стекле. Одним движением кисти я опрокинула банку. Густое желтое масло хлынуло на деревянный верстак, растекаясь липкой лужей.

— Дьявол! — вскрикнул Арно, подпрыгивая, чтобы спасти свои ботинки от загрязнения.

А затем началось превращение.

Масло соприкоснулось с воздухом, насыщенным эманациями камня. Мы наблюдали за процессом, который длился секунды, но вместил в себя целую вечность химических реакций.

Желтый цвет вытекающей жидкости начал стремительно темнеть. Золото сменилось цветом гречишного меда. Затем — старой бронзы. И, наконец, достигнув края лужи, где витал невидимый аромат рубина, масло стало абсолютно черным. Черным, как вакуум космоса. Оно потеряло отражающие свойства. Лужа на верстаке поглощала свет газового рожка, становясь дырой в досках.

— Закон сохранения массы... — прошептал Арно. Его голос сел до сиплого шепота. Он снова снял очки. Теперь он их не протирал. Он слепо щурился, глядя на черную кляксу. — Откуда взялся углерод? Для такой степени денатурации белка нужна температура крематория...

— Это не углерод, Венсан, — сказала я, пряча брошь обратно. Камень пульсировал ровным, довольным теплом. — Это отсутствие. Граф называет это «Великой Работой наоборот». Вы ищете, из чего состоит вещество. А мы ищем способ заставить вещество осознать свое ничтожество и вернуться в первозданный хаос.

Химик рухнул на табурет. Тот опасно хрустнул под его весом, но устоял. Венсан Арно сидел, сгорбившись, обхватив голову руками. Его идеальный мир валентностей и атомных весов рушился. Человек, написавший диссертацию о кристаллизации солей, столкнулся с чем-то, что игнорировало таблицу Менделеева.

Долгое время в студии слышалось только его тяжелое дыхание и шипение газа.

Затем он поднял голову. Взгляд маленьких глаз за стеклами был иным. Исчезла снисходительность профессора. Ушла паника жертвы. Остался чистый, незамутненный интерес хищника-исследователя.

— Первозданный хаос, — повторил он. — Хорошо. Допустим. Оставим в стороне мистику, она непродуктивна для дискуссии. Опишите физические параметры вашего... сосуда. Вес? Плотность? Изменяется ли масса объекта после воздействия на среду?

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидала криков, обвинений в сатанизме или попытки вызвать санитаров. Но Арно переходил на новый уровень принятия. Если наука не работает, нужно расширить границы самой науки.

— Масса? — переспросила я. — Я не взвешивала его.

— Напрасно! — всплеснул руками химик, моментально оживая. Энергия возвращалась к нему вместе с обретенной целью. — Любое взаимодействие оставляет след в массе! Экзорцизм масс! Е равно эм цэ квадрат, черт возьми, это должно работать даже для демонов! Несите аптекарские весы!

Он вскочил и забегал по тесной студии, расшвыривая мои эскизы.

— Нам нужен контрольный образец. Эта черная лужа... Можно взять пробу? Она реагирует на растворители? Если добавить азотную кислоту, выделится ли газ? Господи, да ведь это Нобелевская премия, Готье! Демонстрация влияния когерентного биополя на неорганические структуры!

— Биополе? — Я позволила себе улыбнуться. Настоящую улыбку Клеманс, слабую и горькую. — Называйте его графом, Венсан. Ему не понравится быть «когерентным биополем». Он очень тщеславен.

Арно замер с мензуркой в руке. Обернулся. Посмотрел на картину. Потом на меня. Потом на мою брошь.

— Граф, значит, — медленно произнес он, поправляя съехавшие очки. — Де Флёри? Из Нормандии? Те самые фальшивомонетчики Короны?

Я кивнула. Скрывать правду от единственного союзника смысла не имело. Да и сил на ложь не осталось. Каждая минута бодрствования высасывала меня, как лимон, отдавая сок древнему паразиту.

— Тогда понятно, почему инспектор Бриссе вертелся рядом, — задумчиво протянул Венсан, доставая из саквояжа спиртовку и набор стеклянных трубок. — Департамент охраны монетного двора задействовал лучшие умы. Они думают, что используют новые методы литографии. Они ищут станок. Типографскую краску. А ловят призрака с кисточкой.

Он установил спиртовку прямо на моем загаженном верстаке, бесцеремонно сметя локтем остатки кадмия на пол.

— Садитесь, Готье. Вы еле стоите. Ваши веки красные — конъюнктивит от паров, плюс анемия. Когда вы последний раз ели горячую пищу?

— В прошлой жизни, — ответила я, опускаясь на пол, приваливаясь спиной к ножке мольберта. Ноги больше не держали.

Венсан щелкнул латунной зажигалкой. Маленький синий огонек вспыхнул под стеклянной колбой. Свет огня отразился в его очках, превратив глаза в два белых пятна.

— Ладно, — сказал он, закрепляя реторту. — Признавайтесь, где источник питания. Алтарь? Кровь животных? Вампиризм требует метаболизма, даже если метаболизм метафизический. Чтобы рисовать такие объемы активного вещества, нужна колоссальная энтропия. Вы пьете жизненную силу, девочка? Надеюсь, не из своего брата?

Я закрыла глаза. Комната качалась. Запах горящего спирта смешивался с запахом смерти и масляной краски.

— Он берет её из цвета, — прошептала я, проваливаясь в дремоту. — Красный — самый тяжелый. Самый плотный. Цвет войны и рождения. Он ест радугу, Венсан. Начинайте всегда с красного спектра...

Последнее, что я видела сквозь ресницы, прежде чем тьма милосердно забрала мое сознание, было лицо химика. Он больше не выглядел напуганным или растерянным. Он выглядел абсолютно счастливым. Губы растянуты в широкой, безумной улыбке ребенка, которому подарили самую сложную игрушку в мире.

Сквозь шум в ушах я услышала его бормотание:

— Забавно. Абсолютно антинаучно. И совершенно восхитительно. Завтра же пойду в библиотеку искать записи гильдии алхимиков Лиона. Кажется, наша живопись только что получила новую теорию цвета. Очень голодную теорию.

За окном парижская ночь опускалась на город, равнодушная к тому, что в маленькой холодной комнате родилась новая форма безумия, облаченная в белый халат лаборанта.

Г