Гром-девица: попробуй не влюбиться. Цикл «Бесконечная гора»

Сара Элай

Гром-девица: попробуй не влюбиться. Цикл «Бесконечная гора»

Глава 1. Порядок вещей

Меня зовут Береника. Сколько себя помню, мое тело росло быстрее, чем умение им управлять. Я всегда была такой.

Лицо у меня оказалось мне под стать: крупный нос с едва заметной горбинкой (в детстве я сломала его, упав с трехметрового уступа), скулы, похожие на выходы скальной породы и густые брови.

К шести годам я была выше семилетних мальчишек. К десяти – выше собственной матери. А к двенадцати мои плечи уже не пролезали в проход дома, и отец, посмеиваясь в усы, специально расширил косяки. Он говорил: «Береника, ты у нас рыцарь и защитник. Господь не одарил нас мальчиком, зато наша старшая девочка стоит пяти мальчишек».

Я стояла в серых шароварах и такой же кофте, заплетала свои длинные русые волосы и улыбалась.

Тогда мне было двенадцать. Моя младшая сестричка вступила в эру «почему?», а разные животные и твари интересовали ее больше всего. В бесформенной серой рубахе «на вырост», которую когда-то носила и я, она подходила ко мне, дергая меня за штанину и бесконечно спрашивала.

– Береника, а кто может пролететь по небу?

– Драконы могут, горгульи могут, летающие змеи. Некоторые демоны, которые врываются в наш мир, а мы

их убиваем.

– А кто маленький сидит в траве?

– Тоже разные волшебные существа. Есть лошадки, как у нас, но размером с крысу. На них катаются воины-муравьи. Это разумный народ. Иногда они бывают в доспехах.

– Они разговаривают?

– Да, у них есть свой язык, а еще они понимают и говорят на нашем. Я много с ними разговаривала.

В дождливые дни, когда мама не отправляла меня ухаживать за козами или урожаем, но и гулять не отпускала, я сидела у окна в своей комнате и думала, как же интересно устроен наш мир.

Начнем с того, что он состоит из горы. Разумные муравьи рассказывали мне, что есть мир, где вся земля совсем плоская. Там еще есть озера не в углублениях горы, а до самого неба вперед и они называются морем. То, что описали мои маленькие друзья – звучит невероятно странно. Муравьи-воины всегда были с большой фантазией. Ясно же, что не может такого быть. В любом другом мире будет также как у нас. Везде в любой точке земли можно пойти вверх в гору и вниз с горы.

Как то наши мальчишки сплели из ивовых прутьев большой шар, размером с дерево. Я сидела на камне, где часто грелись ящерицы и наблюдала за ними с удивлением.

– Что вы собираетесь с ним делать? – послышался голос Ценоллио, местного изобретателя.

Он был полноватым, рыжим, среднего роста, с прямым носом, но с веселыми светлыми бровями, как запятыми. Был очень элегантно одет в синий строгий халат.

– Столкнуть вниз, – крикнули мальчишки.

– Этого нельзя делать! - разозлился Ценоллио.

– Почему? - осведомился Зигги, бледный русый с прической ежиком парень, – чей это закон? Короля?

– Это закон природы, – поднял палец вверх Ценоллио, – мы существуем только потому, что никто так не делает сверху. И мы не должны делать так тем, кто снизу.

– Да все равно на них, – Зигги пнул плетеный гигантский шар ногой и он начал неумолимое движение вниз, пока неторопливое, разгоняясь.

Я верила Ценоллио. В два прыжка я оказалась около плетеного шара и схватила его. Мне пришлось затормозить о землю сандалиями и схватиться за растущую ракиту, чтобы не свалиться вниз вместе с шаром по инерции.

– Дядя Ценоллио, я поймала! – крикнула я.

Задыхаясь от одышки, изобретатель засеменил ко мне. Мальчишки в испуге разбежались. Он схватил шар и начал вырывать из него ветки, бросая на землю.

– Разобрать, все разобрать. Сжечь в костре!

– Ладно, ладно, – улыбнулась я. – Дядя Ценнолио, вы же ученый. А скажите, правда в других мирах может быть гора не всем огромным миром, а редкостью, стоящей в плоском месте, где под горой ничего не скатывается?

– Кто такое интересное тебе сказал?

– Разумные муравьи. Я люблю с ними общаться. А еще они говорят, что в том мире тяжело дышать вверху горы. И там они становятся маленькими и не могут говорить. Поэтому им больше нравится в нашем мире, а не в том.

Изобретатель задумался.

– Возможно. Но у нас нет. У нас дышать одинаково легко везде.

Вдруг, словно в подтверждении речи Ценнолио о взаимной ответственности, из ниоткуда с грохотом пролетел и упал на соседнее плато огромный валун. Горы вздрогнули от его приземления, но, к счастью, не осыпались дальше.

– Нехорошо, нехорошо, – запричитал изобретатель, – Кто-то еще выше нарушил законы нашей природы.

– Дядя Ценнолио, – сказала я, насупившись. Мои густые брови встали домиком – Я вырасту, стану воином, заберусь туда, куда еще никто не забирался. И объясню всем по пути, что законы нашего мира, о которых ты говоришь, надо выполнять очень строго!

– Спасибо, Береника, но лучше береги свою семью здесь.

– Я скажу им беречься. – мой детский голосок звучал настолько серьезно, насколько это можно услышать от ребенка, – А сама спасу всех! – Я крутанулась вокруг своей оси, присела и сделала движение рукой как будто рублю злодеев мечом.

Рыжий полненький изобретатель улыбнулся мне, видимо, его моя речь растрогала.

А что, мне будет это не сложно. Я любила забираться выше. Слишком высоко редко гуляли жители деревни Заречной или Эридана - ближайшего города. Там, в зарослях карликовой сосны под шум речки Ветровки, среди природы, я чувствовала, что именно это мой настоящий дом. Когда я скучала по природе, я надевала свой любимый наряд и шла с детским любопытством обследовать окрестности.

Этой одеждой были кожаные штаны, сшитые на заказ (потому что ни одни готовые не налезали на мои бедра), рубаха из небеленого льна, заправленная так, чтобы не выбивалась, и высокие сапоги на толстой подошве, истоптанные горными тропами до состояния, близкого к бесформенной субстанции. В холода я накидывала поверх безразмерный тулуп из шкуры горного яка, пахнущий зверем и дымом, и это был мой самый любимый запах. В жару я снимала рубаху и оставалась в кожаном топе, не стесняющем движений. Он тоже был сшит на заказ.

Подъем начался с тропы, известной мне на ощупь. Сначала – осыпь, на которой я привычно балансировала, перепрыгивая с камня на камень. Любой другой давно бы уже скатился вниз с переломанными ногами, а я летела вверх, как горная коза, только гораздо тяжелее и с куда большим шумом. Я любила это чувство – когда все тело работает, как единый, слаженный механизм. Любила, как мышцы на ногах наливаются усилием, когда я отталкиваюсь от крошечного уступа. Любила, как легкие расправляются, втягивая прохладный, колючий воздух.

Через полчаса подъема я добиралась до своей первой цели – уступа, который называла Верандой. Это была широкая каменная полка, поросшая цепким кустарником, чьи корни уходили глубоко в трещины. С Веранды открывался красивейший вид на город рядом с моей деревней…

***

На следующий день после происшествия с ивовым шаром и с упавшим сверху валуном, заставившим трястись всю гору, я опять полезла вверх, быть может я уже сейчас смогу помочь деревне? Я добралась до той самой веранды с красивым видом, села на край уступа, скрестив ноги, и, слушая шум воды Ветровки стала ждать своих миниатюрных друзей. Здесь проходила их тропа и кто-то из них мог оказаться поблизости в любую минуту.

Ждать пришлось недолго. Послышался стук маленьких копыт по камням, словно стучали молоточки. Маленькая лошадь - не более двадцати сантиметров роста привезла маленького всадника. И это был не человек, а муравей, размером с ладонь. Его микродоспехи и микрокопье выглядели очень забавно.

– Здравствуй, Кирз-Тек, – сказала я. – Как охота? Как твой сын, Вар-Кир?

– Здравствуй. Спасибо, Большая-тяжелая-дочь-людей, охота сегодня удалась. Для всей колонии притащили в муравейник пойманного зайца, которого зажарили в месте поимки на костре. Сын пока по прежнему в коконе личинки. Но скоро вырастет.

– Твой заяц звучит аппетитно, – только что я поняла, что с завтрака уже проголодалась. Я вынула из сумы сушеное мясо, откусила, второй кусок предложила муравью. Он жестом отказался,

– Здоровья твоему сыну! Пойду дальше, разведчик муравьиного народа. Удачи всем вашим.

– И тебе удачи, Большая-тяжелая-дочь-людей, - его муравьиные жвалы старательно выговаривали наши слова.

Дальше начиналось самое интересное. Летающие перепончатые змеи.

Я лезла вверх по отвесной скале, цепляясь пальцами за микроскопические выступы. Мышцы на предплечьях гудели, но ровно, приятно, привычно. Через двадцать метров я нащупала рукой край глубокой пещеры, подтянулась и залезла внутрь.

Там было тепло. И темно. И пахло озоном.

Они свисали с потолка, обернув свои длинные, упругие тела вокруг сталактитов. Властители горячих воздушных потоков. Каждая длиной метров пять, с чешуей цвета ржавчины и охры, с широкими кожистыми перепонками по бокам тела, которые сейчас были плотно прижаты. Их головы, похожие на наконечники копий, повернулись в мою сторону. Желтые глаза с вертикальными зрачками уставились на меня без страха и без агрессии. Скорее – с узнаванием.

– Привет, небесные змеи, – пробормотала я.

На них можно было покататься по склону. Те из людей, кто были полегче – могли и летать, но я не решалась командовать змее отправляться в полет, даже самой крупной.

Я достала из сумки угощение – сушеных горных мышей, которых наловила накануне. Змеи лениво заглотили подношение, и я приступила к делу. Достала широкие кожаные ремни, перекинула их через тело змеи, выползшей ко мне. Они знали: тому, кто покатает – уготовано дополнительное угощение.

Сначала мы катались по уступу возле пещеры. Но затем змея поползла вверх, вдоль скальной стены. Это было слишком круто и я вцепилась в ремень.

Внизу была каменная осыпь. Острая, как зубы дракона.

Решение нужно было принимать мгновенно. Я его приняла.

Бросив ремень я спрыгнула со змеиного тела, отлетая в сторону. Змея, освобожденная от моего веса, расправила перепонки и взмыла вверх. Тут же, она сделав круг почета в воздухе, вернулась за угощением.

– Нет-нет, – сказала я, потирая ушибленную коленку. Если не думаем о всаднике – угощения нет. Змея флегматично извиваясь волнами, улетела прочь. В основном они летали вперед. Вне воздушных потоков, которые были только на этой высоте, змеи не хотели существовать. Поэтому бесполезно их было приручать как транспортных животных для деревни.

Я спустилась вниз, перебирая руками по выступам. Колено саднило, но кости были целы. Я проверила: нога двигалась. Значит, жить буду.

Когда я наконец добралась до широкого, поросшего травой карниза, солнце уже перевалило за полдень. Я села на камень и осмотрела ушиб. Ветер гулял по скалам, и где-то далеко внизу, в долине, лаяли собаки.

Я закрыла глаза. И тогда почувствовала это.

Запах. Не гнили, нет. Что-то более неуловимое. Что-то неправильное. Я открыла глаза и повернула голову.

В десяти шагах от меня, прямо из воздуха, сгущалось марево. Оно дрожало, маслянисто переливалось и постепенно обретало форму. Нежить. Демон.

На моем веку это был, наверное, уже десятый. Или одиннадцатый. Они пробирались в наш мир из Потусторонья – маленькие, средние, иногда большие. Этого я бы отнесла к категории «мелкий пакостник», но недооценивать их не стоило. Он оформился в нечто похожее на сгусток бледного, полупрозрачного тумана с несколькими неестественно вывернутыми конечностями и ртом – или тем, что ему служило, – полным игольчатых зубов. Глаз у него не было, но он «смотрел» прямо на меня. Я чувствовала это по тому, как холодок пробежал по коже.

Вокруг недавно ворвавшихся в наш мир демонов всегда клубилась черная дымка, словно кусок своего темного мира они приносили к нам.

– Хорошая девочка, – зашипел демон. Голос у него был как скрежет металла по стеклу. – Какая большая, сильная девочка. Сколько в тебе силы. Дай мне. Дай совсем чуть-чуть. Я встану за твоей спиной, ты даже не заметишь.

Я молча встала.

Медленно, очень медленно я сжала правый кулак – так, что костяшки побелели.

Я рванула вперед. Демон не ожидал такой прыти от существа моей комплекции, он привык к жертвам, которые убегают. Мое тело, эта туша, которую многие считали неповоротливой, пришло в движение с грацией и скоростью обвала. Я не была обученным бойцом. У меня не было магических печатей, я не умела рисовать заклинания. Но у меня были кулаки, и у меня была ярость. Хоть мне было и двенадцать, я могла справиться с демоном. Поэтому не боялась отходить от дома, как многие другие. Большинство жителей ради перехода в город или на мельницу нанимали себе воина или мага для охраны. Наш мир был опасен.

Я была полна решимости победить существо передо мной. Первый удар прошел сквозь туман, но задел какую-то уплотненную сердцевину. Демон взвизгнул. Его конечности хлестнули меня по лицу, оставляя ледяные ожоги. Я не отступила ни на шаг. Мой левый кулак врезался в центр туманного сгустка, потом правый. Я била и била, методично, как кузнечный молот, в одну точку.

– Ты сильная, – прошипел демон, и в его голосе появился страх. – Сильная! Подожди! Мы можем договориться!

– С тварями. Вроде тебя. Не договариваются.

Мой последний удар был с двух рук, сцепленных в замок. Я обрушила их сверху вниз, прямо на то место, где у нормального существа была бы голова. Демон издал долгий, затихающий визг – и рассеялся. Просто перестал быть. Остался только легкий запах серы и холодное пятно на камне, которое быстро исчезало.

Я постояла, тяжело дыша. Колено болело нестерпимо. Лицо саднило от ожогов. Рубаха была разорвана и испачкана кровью – и моей, и какой-то демонической субстанцией, похожей на чернила. Я провела рукой по лицу, стирая пот пополам с гадостью, и мрачно усмехнулась своим мыслям.

Мама опять будет ругаться.

Солнце клонилось к закату, когда я вошла в ворота родного дома. Пыльная, в крови, с разорванным рукавом и обожженным лицом, но с прямой спиной и чувством глубокого удовлетворения где-то под ребрами. Демон убит. Змеи в порядке. Муравьи уважают. Колено заживет.

Это был хороший день.

Глава 2. Школа – тоже поле боя

Школа появилась в моей жизни внезапно и, как мне тогда казалось, совершенно бессмысленно.

Не смотря на то, что я выше мамы, она тащила меня по горной тропинке, я упиралась, ей все равно удавалось передвигать мое тело вперед – откуда такая безумная сила у этих людей, именуемых «матери»?

Мама была тоже русоволосой, с начинающейся сединой, волосы были убраны в пучок, у нее были простые мягкие черты лица, не такие резкие, как у меня.

Я упорно ныла:

– Я не хочу читать и писать, я хочу быть воином…

– Где это видано, девочка-воин, – запричитала мама, – Если крепкая – это хорошо, будешь кожевнику помогать шкуры проминать. Там сила нужна. Или виноделу помогать виноград давить, – если ноги крепкие.

– У меня все крепкое.

– Прачкой можно стать, столько белья переполоскаешь и отожмешь.

– Мама, нигде не запрещено быть воином.

– Ну хорошо, иди в школу. Учись, чтобы стать воином.

– Там читать учат и писать, а не биться. Мне зачем?

– А как ты прочтешь задание от командующего, если оно передано на бумаге? – парировала мамочка.

На секунду я задумалась и это дало ей время втолкнуть меня в калитку школы, к которой мы как раз и подошли.

На территории сразу затихли девочки и ребята, бегавшие на перемене.

– Разбегаемся, это Береника – пискнул Зигги. Она же нам все сломает!

– Тебе первому нос, – крикнула я вслед.

У порога школы стояла широко улыбаясь полная кудрявая брюнетка директор Магнолия, – всем своим видом говоря «добро пожаловать». Мама помахала ей от калитки и скрылась.

Я встала, прислонившись плечом к воротам (ворота жалобно скрипнули), и разглядывала двор с качелями и каруселями. Школа. Что ж. По крайней мере, это что-то новое. А новое я любила. Старое – горы, скалы, демоны – я, конечно, то окружение любила больше, но иногда даже в моей жизни случались затишья, которые хотелось чем-то заполнить.

Первый день в школе я запомнила на всю жизнь. Не потому что он был каким-то особенным. А потому что именно тогда я впервые увидела ее: эту скромную тихую девочку Иду.

Здание школы было новым, построенным специально по указу короля. Длинное, приземистое, из свежеструганых сосновых бревен, еще не успевших потемнеть от времени и непогоды. Пахло смолой и стружкой. Вдоль фасада тянулось крыльцо с резными столбиками, а над входной дверью висела вывеска с выжженными буквами: «ШКОЛА». Моя одежда по случаю первого учебного дня была почти парадной: относительно новые штаны, крепко затянутые на поясе кожаным ремнем с железной пряжкой, сапоги, оттертые от грязи, и рубаха, которую мать вчера вечером застирала и даже погладила нагретым камнем. На плече висела сумка, которую я сама сшила из куска дубленой кожи, – получилось грубовато, но вместительно. В сумке лежали вощеная дощечка для письма, стилос и, на всякий случай, железка, которую я называла «коготь», приспособление для путешествия по горе. Школа школой, а из дома без обмундирования я не выходила никогда.

Я вошла в класс.

– Говорят, она медведя в лесу заломала, – послышался шепот. Снова явно обсуждали меня.

– Врешь!

– Сам слышал. Она одной рукой быка за рога валит.

Я усмехнулась краем рта и ничего не сказала. Про быка врали, конечно. Это был не бык, а молодой тур. И валила я его двумя руками. Но пусть уж лучше так болтают – меньше приставать будут.

Именно тогда я ее увидела.

Она сидела на дальней лавке у стены, сжавшись в комок, как испуганный зверек. Маленькая, худенькая – настолько худенькая, что ключицы проступали сквозь ткань ее выцветшего, штопаного-перештопанного серого платьица. Волосы у нее были странного, пепельного оттенка – не седые, а именно что пепельные, как остывшая зола. Они были заплетены в жидкую косичку, которая свешивалась через плечо и заканчивалась где-то на груди. Лицо – узкое, бледное, с острым подбородком и огромными глазами. Глаза эти, серые, прозрачные, смотрели на мир с выражением вечной тревоги. Нос у нее был тонкий, чуть вздернутый на кончике, а над верхней губой темнела россыпь едва заметных веснушек – таких бледных, что они были видны, только если приглядеться.

Она сидела одна. Вокруг нее, на расстоянии примерно двух свободных мест, образовалась пустота – будто невидимая стена отделяла ее от остальных детей. Никто не садился рядом. Никто не разговаривал с ней. Она и сама, казалось, не стремилась к общению – просто сидела, опустив голову, и теребила пальцами край рукава. Я, недолго думая, прошагала через весь зал и со всего размаху плюхнулась на лавку рядом с ней. Лавка жалобно застонала, девочка вздрогнула и вскинула на меня свои огромные глаза. Я могла поклясться, что в первое мгновение она ожидала удара.

– Занято? – спросила я, хотя прекрасно видела, что вокруг нее ни души.

Она торопливо замотала головой, и ее пепельная косичка заметалась по плечам.

– Н-нет, – пролепетала она. Голос у нее был тихий, как шелест страниц. – Садись. То есть… садитесь.

– Я Береника, – сказала я, протягивая ей свою лапищу. – Можно на «ты».

Она посмотрела на мою руку так, словно не совсем понимала, что с ней делать. Потом осторожно вложила в мою ладонь свою – маленькую, холодную, как у ящерицы, – и я почувствовала, как дрожат ее пальцы.

– Ида, – выдохнула она почти беззвучно.

Так мы познакомились.

Учеба давалась мне средне. Читала я хорошо, считала тоже, а вот каллиграфия – выписывание ровных, красивых буковок – была моим личным адом. Мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять «когтя» и цепляться за скальные выступы, никак не могли совладать с хрупким стилосом. Я то давила слишком сильно, процарапывая воск до доски, то, наоборот, выводила такие бледные каракули, что их невозможно было разобрать. Магистр Левко, наш интеллигентный, среднего возраста с зачесанными назад волосами учитель, заглядывая в мою табличку через мое плечо, только вздыхал и качал головой:

– Береника, милая, ты пишешь так, словно гвоздем по камню. Буквы должны быть легкими, воздушными…

– Легкими и воздушными, – ворчала я себе под нос. – Если я сделаю что-то легкое и воздушное, оно просто сломается.

Ида, напротив, училась блестяще. Она схватывала все на лету. Ее дощечки были покрыты идеально ровными, изящными строчками, похожими на бисерное шитье. Она решала задачи быстрее всех, читала без запинки и даже знала несколько слов на древнем языке, которым записывались магические руны. Магистр Левко не уставал ее хвалить, и каждый раз, когда он это делал, Ида краснела так, что ее бледное лицо становилось похожим на спелое яблоко, и еще ниже опускала голову.

Но были в школе не только уроки. Были еще перемены. И вот там-то и начались настоящие проблемы.

Первую неделю я просто наблюдала. Я вообще люблю сначала смотреть, а потом уже делать выводы. А смотреть было на что.

В школе было много хулиганов. Кроме уже известного мне Зигги

была небольшая группа – трое парней и две девицы, – которые просто мнили себя королями школы. Главаря звали Хром. Это был крепкий, коренастый мальчишка лет тринадцати, с коротко стриженными рыжими волосами, вечно обветренными щеками и маленькими, близко посаженными глазками цвета речной грязи. Его приятели – темноволосые два брата-близнеца по кличке Шустрый и Шершавый – были под стать: крупные, туповатые брюнеты, привыкшие действовать кулаками, а не мозгами. Девицы них на подхвате, хихикали, подначивали и создавали шумовую завесу.

Их любимой забавой было доводить Иду до слез. Методы были разные. То они вырывали у нее из рук дощечку и швыряли через весь класс, заставляя подбирать и выслушивать насмешки. То подкладывали дохлых жуков в ее сумку. То на перемене, когда Ида шла по двору, внезапно ставили подножку, и она летела в грязь, под дружный гогот. Ида не кричала, не жаловалась учителю. Она только поджимала губы, бледнела еще больше обычного и молча вставала, отряхивая платье. Иногда я видела, как у нее дрожит подбородок, но она никогда, ни разу не заплакала при них. Слезы приходили позже, когда она думала, что ее никто не видит.

На меня все посматривали и шептались: «если она нас побьет, она вылетит из школы». И оттого они чувствовали, что у них развязаны руки.

Мне быстро это все надоело.

На следующей перемене я подошла к Хрому, когда он стоял у колодца, пытаясь отмыть расцарапанные руки. Рядом, как приклеенные, терлись Шустрый и Шершавый. Рута и Сибелла держались чуть поодаль. Завидев меня, вся компания напряглась, как стая шакалов при виде льва.

– Слушай сюда, – сказала я, останавливаясь в шаге от Хрома. – Ты меня не любишь. Я тебя тоже. Да, я, как рыцарь, мужлан, завалила буйвола, медведя, дракона, горгулью, я ем на завтрак по три барана со шкурой и шерстью. Можешь сплетничать сколько угодно. Но если ты еще раз хоть пальцем тронешь Иду – если ты скажешь ей хоть одно плохое слово, если ты посмотришь на нее так, что она заплачет, – я сделаю с тобой что-то позорное.

– Чего ты мне сделаешь? – буркнул Хром, но его голос прозвучал совсем не уверенно.

– Тебя выгонят, громила, – пискнула Сибилла, издалека являя собой «команду поддержки» хулигану.

Я улыбнулась. Это была нехорошая улыбка – я знала это, потому что долго тренировала ее перед зеркалом. Мама говорила, что от этой улыбки у нее мурашки по коже.

– Я сниму с тебя штаны, – сказала я.

Повисла пауза. Шустрый и Шершавый переглянулись.

– Чего? – выдохнул Хром.

– Штаны. Я сниму их с тебя. При всех. Посреди школьного двора. А твое исподнее я натяну тебе на бошку. В присутствии мисс Магнолии и магистра Левко, если понадобится. И ты будешь стоять так, с голой задницей, а твоя голова будет в штанах, как в мешке. И все будут смеяться. Даже твои дружки. И пусть меня выгонят, но до конца жизни тебя будут обзывать «панталоноголовый».

Братья-близнецы издали сдавленные звуки, подозрительно похожие на смешки, но тут же замолкли, поймав бешеный взгляд Хрома.

Я продолжала:

– Я повторю это с каждым, кто обижает слабых. Если меня выгонят из школы – к остальным приду домой, позорить их снятыми штанами перед мамой и папой.

Сам Хром побагровел так, что его рыжие волосы, казалось, стали еще рыжее от контраста.

– Ты не посмеешь, – просипел он.

Вместо ответа я сделала быстрое, неуловимое движение рукой – и ремень на его штанах ослаб, штанины поползли вниз. Хром взвизгнул и вцепился в пояс обеими руками, не давая им упасть. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз с выражением крайнего благодушия.

– Проверим? – спросила я ласково.

Он замотал головой и отступил. Я кивнула, удовлетворенная.