ДУША ПУСТЫНИ: Песчаный рассвет

Каждый вечер он перебирал вещи. Фотографию родителей — дагерротип, выцветший, но ещё различимый. Мать улыбалась — мягко, тепло. Отец смотрел серьёзно, но в уголках глаз пряталась та самая искра, которую он унаследовал. И газетную вырезку с Сайласом.

И маску. Он проверял её каждый день — фильтры, ремни, баллончики. Запас смеси — уголь, травы, минеральная крошка — он носил в маленьком мешочке на поясе. Без неё он не протянет и дня.

Три месяца. И вот настал день.

Он стоял перед своим вагоном. Солнце клонилось к закату. Тени от остовов поездов легли через всю площадку — длинные, чёрные, резкие. Солнце садилось быстро, как всегда в пустыне. Ветер стих — редкий момент тишины. Даже станция, казалось, затаила дыхание.

Он смотрел на вагон. Несколько лет. Эта груда ржавого железа была его домом. Его тюрьмой. Его могилой, которая не случилась.

Он помнил, как строил этот дом. Первый месяц на станции был самым трудным. Он был слаб, кашель рвал грудь, каждое движение давалось с трудом. Но он таскал доски, листы железа, старые одеяла. Сколачивал, прилаживал, заклёпывал. Получилось уродливо, криво, ненадёжно. Но это был его дом. Единственное место в мире, где он мог просто быть.

Теперь он стоял и понимал: он ненавидит это место.

Не за то, что оно уродливое. За то, что оно стало норой. Он прятался здесь. Ждал смерти. Сдался. Думал, что жизнь кончена.

Ошибался.

Он вошёл внутрь в последний раз. Койка. Ящик. На ящике — ничего. Фотографию он уже забрал. Газетную вырезку — тоже. В углу стояла канистра с маслом — он держал её для лампы. Лампа давно не горела.

Он взял канистру и медленно, методично обошёл вагон. Полил маслом койку. Ящик. Стены. Пол. Каждую доску, которую сам прибивал. Каждый лист железа, который сам тащил через всю станцию. Вышел наружу. Плеснул остатки на дверной проём.

Встал напротив. Достал из кармана коробок — старый, потрёпанный, с единственной спичкой внутри. Он хранил её несколько лет. Сам не знал зачем. Теперь понял.

Чиркнул.

Огонёк был маленький, дрожащий, как последняя надежда. Ветер попытался его задуть, но он прикрыл его ладонью — бережно, как что-то живое. Пламя отразилось в его зрачках. Впервые за долгое время в них был свет.

Пора.

Он бросил спичку.

Огонь вспыхнул мгновенно. Масло занялось с тихим «вух», и через секунду весь вагон был охвачен пламенем. Сухое дерево трещало, как кости. Ржавое железо стонало, расширяясь от жара. Чёрный дым поднимался столбом к небу — туда, где ещё висело закатное солнце.

Он стоял и смотрел, как горит его прошлое. Его страх. Его слабость. Его годы в норе. Всё это превращалось в пепел.

Жарко. Но ему не было жарко. Ему было спокойно. Так спокойно, как не было уже много лет.

Когда крыша рухнула, он выдохнул. Медленно, глубоко. Воздух прошёл через фильтры маски — чистый, прохладный, несмотря на жар и дым.

Всё.

Он развернулся.

Перед ним лежала пустыня. Бесконечная, равнодушная, прекрасная. Барханы уходили к горизонту, растворяясь в вечерней дымке. Где-то там, за песками, были ответы. На его болезнь. На смерть родителей. На всё.

Он поправил шляпу. Проверил револьвер — пять патронов в барабане. Затянул ремни маски.

И шагнул вперёд.

Песок заскрипел под ботинками. Ветер ударил в спину — не враждебно, а почти подбадривающе, как старый друг, который говорит: «Ну, наконец-то».

Он шёл на восток. Станция Ноль осталась позади, и он ни разу не оглянулся.

ГЛАВА 2. ЛОГОВО МАДАМ РЖАВОЙ

Станция Ноль осталась позади, и Рейн Харт шёл на восток.

Первые дни были спокойными. Пустыня встретила его равнодушно — ни бурь, ни миражей, ни змей. Только песок, ветер и солнце. Он шёл размеренным шагом, экономил силы, делал короткие привалы в тени кактусов. Ночью выкапывал неглубокую яму, заворачивался в пыльник и спал, глядя в звёзды. Они были ярче, чем над станцией — холодные, колючие, как осколки стекла.

На третий день вода закончилась.

Он растягивал её как мог. Глоток на рассвете. Глоток в полдень. Глоток на закате. Но старая жестяная фляга вмещала меньше, чем ему казалось. К вечеру третьего дня он перевернул её над раскрытым ртом, и оттуда не упало ни капли.

— Дерьмо, — сказал он вслух. Голос из-под маски звучал глухо.

Он пошёл дальше.

На четвёртый день начались миражи. Сначала — озеро с голубой водой и пальмами по берегам. Потом — силуэт города на горизонте. Он знал, что это обман, но ноги всё равно несли его туда, пока разум не одёргивал. Мираж. Просто мираж.

К полудню четвёртого дня Рейн почувствовал знакомую тяжесть в груди. Сначала — лёгкое головокружение. Потом — боль, тупая и ноющая, как старый синяк. Дыхание стало чаще. Фильтры маски работали на пределе. Он остановился, достал из поясного мешочка щепотку смеси, чтобы досыпать в баллончики. Мешочек был почти пуст.

Не помогло.

Звон в ушах. Пятна перед глазами. Бархан перед ним поплыл, будто песок стал водой. Рейн попытался сделать шаг, но нога не слушалась. Колено подогнулось. Он упал — сначала на четвереньки, потом на бок. Песок был горячим, обжигал щёку.

«Только не сейчас».

Он попытался встать. Не смог.

Темнота.

Очнулся он от того, что его куда-то тащили.

Чьи-то руки держали за плечи и за ноги. Голоса звучали грубо, небрежно — как люди, которые привыкли к тяжёлой работе и чужой боли.

— Глянь, маска какая. Нахрена ему эта хреновина?

— Да кто ж его знает. Может, рожа гнилая, прячет.

— Или без носа. Помнишь того, безносого, что мы в прошлом году взяли?

— Тот был мертвее этого. Этот пока дышит.

— Ладно, грузите. Мадам разберётся.

Его бросили на что-то твёрдое. Потом — темнота. Полная, глубокая, без снов.

Очнулся он в камере.

Потолок был низкий, из ржавых листов железа, кое-как скреплённых болтами. В щели пробивался тусклый свет. Где-то капала вода — мерный, раздражающий звук. Пахло маслом, потом, ржавчиной и чем-то кислым — то ли прокисшей едой, то ли мочой. Воздух был спёртый, тяжёлый, но маска справлялась.

Рейн сделал глубокий вдох. Фильтры работали. Уже хорошо.

Он попытался пошевелиться. Руки свободны. Ноги тоже. Кобура на месте — но пустая. Мешочек с фильтрующей смесью исчез. Рейн стиснул зубы.

Револьвер. Забрали отцовский револьвер.

Он сунул руку за пазуху. Фотография родителей — на месте. Газетная вырезка с Сайласом — тоже. Хоть это не тронули.

Он повернул голову.

Рядом с койкой, на перевёрнутом ящике, сидела девочка.

Она была маленькая, щуплая, лет двенадцати. Огромная ковбойская шляпа сползала на глаза, и она то и дело поправляла её тыльной стороной ладони. Мешковатая рубаха, подпоясанная верёвкой. Штаны с заплатками, подвёрнутые до колен. Ботинки на размер больше — при каждом движении пятки выскакивали наружу.