Действие первое. О любви

Аркадий спешил. Он взлетел на свой этаж, схватил ящик с кистями и красками, выскочил из квартиры и бросился к стене. Улова из шапкиных глаз хватило приблизительно на половину квадратного метра, но из этой небольшой площади лилась жизнь, шел свет, в ней пульсировал нерв.

А дальше не шло.

Расставаться с собственным творением всегда тяжело. Тот, кто все это когда-то затеял, знал об этом не понаслышке. Сколько раз он попадал в тиски малодушия, не находя в себе мужества на финальный шаг. Но дальше тянуть было нельзя, проект себя изжил. От него веяло безнадежностью, безысходностью, безбожностью. Пора, пора закрывать эту лавочку. Отпустить и проститься навсегда.

Жалко было только букашек. Пока ученые пытались подсчитать их количество и ломали голову, почему каждый пятый вид живых существ на планете Земля относится к отряду жесткокрылых, он только посмеивался. Букашки были его слабостью, в них идеальным образом сочетались теория эволюции и божественный замысел. Они жили в соответствии с заложенным природой механизмом: ползали, летали, размножались, делали свою работу и ничего не усложняли. В отличие от людей, от которых он ждал только одного и никак не мог понять, почему им так тяжело это дается.

Тот, кто все это когда-то затеял, скользнул прощальным рассеянным взглядом по разбросанному внизу калейдоскопу, и в поле его зрения попала божья коровка. Она сидела на залитом солнцем поле, расправив крылья. Готовилась взлететь, но отчего-то медлила… Ах, она была нарисована!

И снова эти двое. Она застыла на ступеньках лестницы в подъезде. Нелепая синяя шапка на голове и бездонные колодцы вместо глаз. Он черпал из этих колодцев, переносил увиденное кистью на стену. Стена оживала и реанимировала умирающий мир. Щедро и бессовестно отпаивала его живой водой. Вопреки всему. Споря с волей того, кто все это когда-то затеял, заставив его опешить от такой дерзости. Опешить и растеряться. Как так? Ведь все окончательно решено. К чему эти поднимающиеся снизу лучи, от света которых ему приходится жмуриться?

Тот, кто все это когда-то затеял, замер в тепле этих лучей, оттягивая момент принятия окончательного решения.

Потом вздохнул, выругался и налепил стикер с новым сроком годности поверх предыдущего. Этот нехитрый трюк он подсмотрел у продавцов супермаркетов. Прием, безусловно, сомнительный, но, как оказалось, вполне рабочий.

Букашки. Только на них и держался этот давно просроченный мир.

И пока маленькие ползают, а большие любят друг друга, он будет переклеивать стикер.

Такие здесь правила.

Ведь он их сам когда-то и придумал.

Анна Бабина

Шанежка

Он повертел в руках скрипучую пластиковую упаковку. К счастью, торт не помялся, когда машина резко затормозила, потому что одному идиоту взбрело в голову нестись через дорогу возле Горного института.

Торт был такой, как любит мама – большой, круглый, словно шляпная коробка, с вензелями и кипенным кружевом взбитых сливок. Иногда ему казалось, что такие торты не ест уже никто, кроме них, Ковалевых, но мама даже смотреть не хотела в сторону модных тирамису и чизкейков. Хорошо хоть, что обходится без масляного крема. Перед его мысленным взором тотчас замельтешили пышные жирные розы – он их терпеть не мог, после куска такого торта его несколько часов подташнивало, как после поездки в автобусе, зато мама с удовольствием слизывала жирный крем с серебряной фамильной ложечки.

Он улыбнулся своим мыслям и поставил машину на сигнализацию.

Путь его лежал через тихий зеленый дворик. В старой части Васильевского таких почти не встретишь, зато здесь, ближе к Гавани, полно. Он посмотрел на новенький детский городок, на его разноцветные переходы, лесенки и горки и невольно представил эту площадку такой, какой она была лет тридцать назад: массивные пустые вазоны, скрипучие качели в чешуйках ржавчины да скучная серая горка в форме слона. На этом бетонном слоне ежедневно кто-нибудь разбивал нос. Однажды пришла и его очередь; он отчетливо помнил, как бежал к дому, оставляя за собой пунктирный красный след на снегу. Было не больно, скорее обидно, и кровь казалась похожей на клюквенный морс.

Вот и парадная. Когда, интересно, убрали скамейку? Была она в прошлый раз, когда он приезжал к родителям, или нет? Кажется, была. Вот и куст сирени еще не успел выровняться, растет в стороны, как будто обходя невидимое препятствие.

Когда-то на этой скамейке любили сидеть три бабушки. Он всегда с ними здоровался, а они в ответ смешно кивали разноцветными головами. Всех их звали Нинами, поэтому различали по отчествам – одна была Кузьминична, вторая Игнатьевна, а третья… фу ты, черт, забыл. Он подумал вдруг, что этим Нинам, должно быть, тогда было немногим больше, чем его матери сейчас, но выглядели они гораздо старше. Из-за платков, наверное. Маму не заставишь надеть платок. Даже когда она заговаривает о смерти (терпеть не может он эти разговоры), просит, чтобы ее хоронили в чепце… Да разве в платках дело? Ведь им, этим Нинам, лет двадцать было, когда война началась. Вот и постарели рано. И ушли – рано.

Пока он рылся в борсетке в поисках ключей (и куда они все время деваются?), домофон пронзительно запищал, и дверь распахнулась, выпуская парочку – женщину с сыном на роликовых коньках.

В парадной всегда прохлада и полумрак. Он взглянул на узкий лестничный пролет и вспомнил, что к соседям с третьего этажа, Рабиновым, пианино поднимали на тросах и грузили через окно. Интересно, куда оно делось, это пианино, когда Рабиновы уехали в Хайфу? Сейчас в их бывшей квартире живет бизнесмен с молодой женой и дочерью. Им пианино явно не нужно, они любят горные лыжи и дайвинг. Неужели оно до сих пор стоит там, в квартире, запертое, как пленник? Или, может быть, его разобрали на части и вынесли на помойку? Он усмехнулся. И что за мысли лезут в голову?

Он по привычке заглянул в почтовый ящик. Видимо, отец вчера выгреб все газеты и рекламные проспекты – на дне ящика сиротливо лежал один-единственный конверт. «Ковалеву А. А.» – прочитал он и усмехнулся. Кто на этот раз решил написать отцу? Армейский приятель из Батайска? Тетя Надя из Зеленограда? Обратного адреса не было.

Вдруг что-то царапнуло едва заметно, как крошечная заноза. Почерк показался знакомым. Ведь он тоже Ковалев А. А. – Александр Андреевич. Может быть, письмо адресовано ему? Ведь он тоже здесь жил когда-то… Что за ерунда! Кто в наше время станет писать бумажные письма?

Он еще раз взглянул на конверт. До чего же знакомый почерк! И совсем не похож на аккуратные «чертежные» буковки тети Нади. Буква «К» единственная ровно стояла на строчке, остальные прыгали туда-сюда… Он вдруг вспомнил и эту крупную «К», и веселые разнокалиберные буквы. Сколько неприятностей доставляли они ей в начальной школе! Вот она сидит рядом, низко склонившись к парте. Не высовывает кончик языка, когда пишет, как многие девчонки из класса, но от сосредоточенности у нее странно каменеет лицо, становится совсем неживым, как у бюста Ильича в холле первого этажа. Она пишет, старается, но все равно получается неаккуратно…

Он торопливо разорвал конверт. «Милый Шанежка!» У него вдруг защипало в носу. Так вот как это бывает! Стук из прошлого. Шанежка – так она его называла. Ее родители приехали в Ленинград откуда-то с Урала, и мама по воскресеньям пекла шанежки – вкусные круглые ватрушки с картошкой и творогом. «Шанежка, пошли шанежки хавать», – заливисто смеялась она, показывая щербинку между передними зубами.

Он поставил торт на почтовые ящики и развернул письмо. Оно было совсем небольшое, и буквы разбегались в стороны куда больше обычного.

Почему – сейчас?

«Милый Шанежка! – писала она. – Сейчас, когда ты читаешь это письмо, я, возможно, лечу над Атлантикой, или еду через пустыню, или лежу на диване в своем доме где-то в городке… назовем его Спрингфилд. Я не вернусь в Питер. Я так решила. Я вышла замуж за хорошего человека и больше никогда не стану ворошить прошлое. Мамы нет уже пять с лишним лет, поэтому с городом меня ничего не связывает. Комнату на Весельной я продала милому молодому архитектору. Со мной нет ничего – ни фотографий, ни писем, ни книг. Это было мое решение. Я решила ничего не брать в новую жизнь…»

– Привет!

Она сидела на скамейке и читала книгу. Читала! Сама! Про себя! Это было удивительно. Она подняла на него янтарные глаза – он ни у кого не видел таких глаз ни до, ни после – и со старушечьим вздохом (разумеется, он ей помешал) ответила:

– Ну привет, коли не шутишь…

– Как тебя зовут?

– Елизавета, – она улыбнулась уголком рта. – А тебя?

– Санечка, – хотел сказать он, но накануне у него вывалился еще один зуб, и вышло что-то вроде «Шанефка».

– Шанежка? – Лиза расхохоталась. – Это же пирожок!

– Сама ты пирофок. Шанефкой меня все называют. А так я – Алекфандр. А про что книфка?

– Про любовь, – важно сказала Лиза. – «Два капитана» называется. Хочешь, дам почитать?

– Я не умею. – Ему стало стыдно.

– Это ничего. Я тоже не умела, а за лето научилась. Со мной бабушка занималась.

– У меня тофе есть бабуфка, она с нами фывет.

– Это здорово. Я очень люблю бабушку. При ней мама с папой никогда не ругаются… – И, словно испугавшись своей откровенности, Лиза замолчала.

Они сидели рядом. Лиза то открывала, то закрывала книгу.

– А хофеф… – сказал он, – я подарю тебе кремень от фафыгалки?

Совершенно мистическим образом они попали в один класс и оказались за одной партой. Он всегда рос быстрее одноклассников, но из-за близорукости учителя сажали его за первую парту. Лиза же, наоборот, тянулась вверх медленно, словно нехотя, и ее было почти не видно из-за крышки парты. Что, впрочем, не мешало ей быть круглой отличницей. Если бы не она – смелая, находчивая, за словом в карман не полезет, – ему бы, наверное, пришлось несладко. В детстве за ним закрепилась репутация недотепы и неудачника. Мама с папой, для которых он стал поздним и долгожданным ребенком, тряслись над ним и решали все его проблемы – таких не любят ни в детстве, ни после. Лиза изменила его. С ее подачи он научился давать сдачи, играть в футбол и прыгать с крыши одноэтажного флигеля в сугроб. Неудивительно, что его родители сразу невзлюбили «эту девицу».

«…Я пишу только тебе, потому что хочу сказать огромное спасибо за все то, что ты делал для меня. За то, что был рядом. Тебе казалось, что я избавляю тебя от одиночества? Это ты избавлял от одиночества меня…»

К пятнадцати годам все одноклассники разбились на пары и, не стесняясь учителей, целовались и обнимались на подоконниках. Только они с Лизой оставались одиночками, хоть и ходили всюду вместе, бегали на залив, ездили в Комарово. Он не решался даже взять ее за руку.

Однажды Лиза пришла на встречу расстроенная, но рассказывать ни о чем не захотела. Это была ее характерная черта: она всегда молчала до последнего, сверкая глазами.

Он чувствовал, что ей плохо, но поделать ничего не мог. Не найдя ничего лучше, он повел ее в арку-провал – их секретное местечко на Тринадцатой линии. Они зашли в подворотню, сделали несколько шагов, и вдруг над их головами открылось стылое октябрьское небо.

– Ты ведь меня не оставишь? – вдруг спросила Лиза. Нижняя губа у нее подрагивала, но глаза оставались сухими.

– Никогда, – пообещал он.

Соврал, разумеется…

«…Ты – лучшее, что случилось со мной в жизни. Из всего того, что было, я хочу оставить только тебя. Я не знаю, что будет завтра, послезавтра, через месяц. Просто хочу, чтобы ты был со мной. Хотя бы так…»

На праздник, посвященный его шестнадцатилетию, Лиза не пришла – сказалась больной. За столом сидели школьные приятели, которых он обрел благодаря ей. Они принесли пиво и украдкой потягивали его на застекленном балконе. Ему было неуютно. Хотелось стукнуть кулаком по столу и уйти в метельную темень.

В половине одиннадцатого, когда приятели разошлись, а родители вернулись из театра, раздался телефонный звонок. Трубку взял отец.

– Тебя, – недовольно буркнул он, и стало понятно, что звонит Лиза.

Он не узнал ее голос – влажный, хриплый, далекий:

– Шанежка, с днем рождения, дорогой! Через полчаса в арке-провале. Жду.

– Она с ума сошла! Шалава! – Увидев, что он шнурует ботинки, мама взорвалась. – Андрей, скажи ему! Куда он пойдет? Ночь на дворе! Гопота вся вышла! Холодина! Метель! Да и что это за штучки? Она свистнет, и ты побежишь?!

– Мама, она мой единственный друг, – тихо, но твердо сказал он. – Что-то случилось, иначе она бы никогда…

– Друг? А кого ты сегодня приглашал тогда?

Мама выглядела уже не злой, а растерянной.

– Ольга, он взрослый мужчина. Подумай о ней – стала бы она выходить в ночи одна. Может, действительно что-то случилось. Ты же сама говорила, у них там вроде не все в порядке, у ее родителей…

Навстречу ему из арки-провала метнулась крошечная дрожащая тень.

– Шанежка, прости меня, я не хотела в твой день рождения… но… Шанежка, папа ушел. Представляешь? Собрал чемодан – и ушел. Мама полбутылки уже выпила… Шанежка… – И она разрыдалась.

Он неловко обнял ее (да что там, схватил поперек тела и просто прижал к себе).

– Лиза, Лиза, что ты, перестань…

Он вдруг увидел, что куртка у нее надета прямо на футболку, а на ногах легкие кроссовки.

– Пойдем к нам, Лиза. Пойдем.

– Твои родители меня не любят.

– Это не важно, – твердо сказал он, – зато я люблю.

«…Я не претендую на то, чтобы быть с тобой. У тебя семья, дети. Я была одна и буду одна всегда, даже сейчас. Мне просто важно знать, что где-то на другом конце земли есть ты, Шанежка. Милый мой человек…»

С той ночи, когда мама, недовольно поджав губы, постелила ему на полу, а Лизе – на его софе, многое переменилось. Они по-прежнему не держались за руки, но Лиза стала с ним какой-то близкой и мягкой, совсем не такой, как раньше. Он и раньше подозревал, что на самом деле она другая. Эти перемены неожиданно испугали и расстроили его.

Лиза, его волевой и храбрый товарищ, стала обидчивой и слезливой, несла всякие сентиментальные глупости, требовала поцелуев и внимания… Аккуратно целуя ее в растрескавшиеся ненакрашенные губы, он ощущал только робость и волнение – почти неприятное.

Встречи с Лизой тяготили, он научился врать и выкручиваться. Однажды прямо посреди разговора она, нервно заправив за ухо прядь волос, встала со скамейки и сказала ему:

– Не стоит тебе встречаться со мной, Шанежка. Счастья я не принесу, – и быстро ушла.

Он не стал догонять ее…

«…Не стоит искать меня. Я всегда приносила тебе одни лишь неприятности. Ты очень хороший, Шанежка. Очень. Я не знаю, что стало бы со мной, если бы не ты…»

Придя после лета в выпускной класс, он узнал, что Лиза забрала документы и поступила в техникум. Чувствуя невольную вину, позвонил ей. Лизина мать заплетающимся языком сообщила, что дочь куда-то переехала. Адреса она не знала или не захотела говорить. Никто не слыхал о Лизе ничего – ни хорошего, ни плохого. Он прекратил поиски с почти чистой совестью. Честно говоря, он не представлял, что скажет Лизе, если встретит ее на улице.

После школы он поступил в Бауманку и с облегчением уехал из Питера.

«…Ты всегда появлялся в самые тяжелые моменты моей жизни. Не появился только сейчас, и я сочла это знаком. Значит, так нужно. Значит, все…»

Прошло почти десять лет. Он женился, через год появился Славка, еще через два – Алиса. События сыпались, как фигурки в «тетрисе», он только успевал складывать. Однажды на новогодние каникулы они приехали к родителям. Жена отправила его за детским питанием.

Он с удовольствием вышел в морозную мглу: за три дня все они успели порядком надоесть друг к другу. Марина ладила с матерью только на расстоянии, да и сам он отвык от родительских поучений.

Постновогодний город выглядел апокалиптично: ветер нес по Среднегаванскому мусор, отяжелевшие от праздников горожане почти не появлялись на улице. Он не узнавал знакомые места и едва не заблудился.

Зашел в магазин, отряхнул с ботинок серый снег и зашагал к стеллажам с нарядными баночками. Неожиданно ему расхотелось уходить из теплого магазинного нутра, но это странное ощущение отпустило так же быстро, как возникло. Он взял несколько жестяных цилиндриков и понес к кассе.

– Пакет нужен? – Кассирша подняла отяжелевшую от недосыпа голову.

Он ни за что не узнал бы ее, если бы не глаза – темный янтарь в золоте.

– Шанежка…

Он уловил свое имя в движении ее сухих бескровных губ. У нее по-детски задрожал подбородок. Янтарь оплавился, капелька смолы повисла на ресницах.

– Маша, пятнадцать минут, – умоляюще крикнула она куда-то в подсобку.

Голос он тоже не узнавал.

– Шанежка, мама умерла, – прошептала она и задрожала всем телом, как тогда ночью в арке-провале.

– Лиза, я…

– Я понимаю. Видела, что ты купил. Я очень рада, Шанежка, правда. Очень рада…

– Лиза, как ты?

– Я хорошо, Шанежка. Давай не будем обо мне. Расскажи о себе.

Он что-то говорил, наверное. Точно не молчал. Они стояли в подворотне, прячась от ветра и поземки. Лиза курила, кутаясь в тонкую жилетку с эмблемой магазина. Он снял финский красный пуховик и накинул ей на плечи. Она слабо возразила, но тотчас принялась наглаживать блестящий рукав сухой бледной ладошкой. Он знал, что завтра сляжет с температурой. Он заболевал от любого сквозняка, как в детстве, но ему было все равно.

«…Я заканчиваю, Шанежка. И так слишком много получилось. Надеюсь, ты счастлив. Я тоже постараюсь. Л.»

Засвистел чайник. Мама взглянула на торт и расплылась в улыбке:

– Самый дорогой небось взял, Санечка. Сейчас снимем пробу…

– Саш, а ты ящик не проверил? Нам квиток за газ должен прийти, что-то нет уже вторую неделю, – крикнул из ванной папа.

Он стоял, широко расставив ноги, и бережно, как ребенка, мыл под струей воды огромный темно-зеленый арбуз.

– В ящике ничего не было, – ответил он и отвел глаза.

– Ребзя, вы не представляете, как я рада. – Лена Рабинова бодро вскочила из-за стола, но покачнулась и со смехом схватилась за плечо Вовы Шутова. Она явно перестаралась с вином.

– А мы-то как рады, – крикнул Сережа Ячменный, поднимая бокал. – Давайте выпьем за Лену, которая прилетела к нам с теплого Красного моря в зимнюю стужу!

– Хайфа на Средиземном, дурачок, – кокетливо засмеялась Лида Лединская. – Что тебе ВерВанна по географии ставила?

– Пять! Она всем, кроме Батухтина, ставила пять! А он однажды спросил, почему статья про промышленность Тольятти находится в разделе «География России»!

Грохнул смех.

– Эй, Санек, пошли покурим, – потянул его за рукав Пятачок, Леня Пятаев – маленький розовощекий мужичок, с которым они когда-то неплохо ладили.

– Я не курю.

– Пошли, говорю. Тебе еще не надоела эта ярмарка тщеславия?

Они вышли на крыльцо и закурили. Дул холодный ветер, снег крутился, обтекая столбы, как вода в половодье. Некстати вспомнилась последняя встреча с Лизой. Пятачок, будто прочитав его мысли, спросил:

– Ты про Лизу знаешь?

– Да, знаю. Еще одна эмигрантка…

– Циничный ты стал.

– В смысле? В Америке ей, наверное, неплохо живется.

Пятачок как-то странно посмотрел на него, потом взял под руку.

– Сань, ты ничего не знаешь, да?

– Знаю. Лиза вышла замуж за американца и уехала. Все.

– Сань, я не знаю, откуда ты это взял, но… У меня тесть в Песочном работает, в больнице. Я ему документы как-то отвозил, иду… и вдруг окликает меня кто-то. Я даже не узнал ее, Сань… Глаза только ее, остальное – чужое… Четвертая стадия, Сань. Это все. Финиш. Она просила тебе не говорить, но я подумал… Ты как, Сань?..

«P. S.: письма, конечно, доходят и без индекса, но мне приятно, что я помню твой. 199106. В 1991 –м мы познакомились, а 06 – июнь, месяц моего рождения. Я все помню, Шанежка, милый мой человек…»

Галина Беседина

Жизни – да

В доме пустота, тишина, куры ходят.

Яблоки какие-то шевелятся: одни горькие, другие – такие. Все ж по уму было посажено, одни падать начали, другие – созревать.

Думал, что Надя сo мной будет. А у Нади срочный звонок – какой-то профессорше нужно зуб немедленно лечить, а профессорше уезжать. Ей на конференцию, а через два дня Наде в Ульяновск на поезде.

– Толь, ну ты не пыхти, я совсем не могу отказать, ну никак не могу.