Брошенная невеста. Обманутая жена

Я смотрела на герцога и не знала, что сказать.

Спасибо?

За что? За то, что женился? За то, что вывел из этого дома? За то, что теперь я еду неизвестно куда с мужчиной, которого впервые увидела несколько часов назад? И что впереди брачная ночь с незнакомцем?

Я опустила взгляд. Мне нечего было сказать.

Герцог молчал.

Не пытался утешить. Не задавал вопросов. Не требовал благодарности. Просто сидел напротив — спокойный, чужой, в тёмном камзоле, на рукаве которого всё ещё держался один красный лепесток.

Мне почему-то хотелось стряхнуть его.

Я не стала.

Вместо этого отвернулась к окну.

Дом Бельвилей медленно отступал назад. Освещённые окна горели в сумерках, как глаза огромного сытого зверя, который только что пообедал и теперь переваривает пищу. У парадного входа всё ещё толпились гости. Мать махала платком — не мне, публике. Отец принимал чьи-то рукопожатия, и его спина была прямее, чем когда-либо в моей жизни.

Мира и Элерс тоже вышли на ступени.

Я увидела только белое пятно её платья и его тёмную фигуру рядом. Она что-то говорила ему, наклонив голову, и он улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание. Теперь она казалась мне чужой. Как всё, что касалось этого проклятого дня.

Потом карета повернула.

И дом исчез.

Я думала, что почувствую облегчение.

Но внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли зажечь свет.

— Ты не замёрзла? — послышался голос герцога. Его рука застыла на пуговице камзола, и я только сейчас поняла, что он готов снять его, чтобы набросить на мои плечи.

Глава 38

— Нет, спасибо, — попыталась улыбнуться я.

Дорога тянулась долго.

Сначала мы ехали по знакомым улицам столицы. Фонари отражались в мокрой мостовой — город только что прошёл дождь, и камни блестели, как чёрное зеркало. Люди останавливались, провожая взглядом герцогскую карету. Кто-то кланялся. Кто-то снимал шляпу. Одна девочка лет пяти прижалась носом к витрине и смотрела на меня так, словно я была принцессой из сказки, которую ей рассказывали на ночь. Пока ее мать возилась с товаром.

Я отвела взгляд.

Потом дома стали реже. Город остался позади. За окном потянулись тёмные аллеи, кованые ограды, чужие сады. В каком-то особняке горели все окна, и оттуда доносилась музыка — далёкая, приглушённая, как будто кто-то играл на клавесине в комнате, где уже все легли спать.

В какой-то момент дорога стала ровнее. Колёса почти перестали подпрыгивать на камнях.

Я поняла, что мы въехали во владения герцога.

Сначала показались ворота.

Огромные. Чёрные. С позолотой на пиках. Два каменных дракона по бокам держали в пастях фонари, и свет дрожал в их зубах, как живой.

Ворота раскрылись без звука.

Карета въехала внутрь.

За окном тянулся парк. Не сад. Не аллея. Парк. Широкие дорожки, подстриженные деревья, мраморные статуи, белеющие между тёмной листвой, как призраки. Фонтаны, в чьих чашах отражалось ночное небо. Где-то вдалеке серебрилась вода — пруд или озеро, я не могла разобрать.

Наверное, любая девушка на моём месте ахнула бы. Наверное, любая невеста решила бы, что попала в сказку.

Я смотрела на всё это с усталым равнодушием.

Фонтаны. Статуи. Парк. Озеро.

Огромный дом, показавшийся впереди.

Всё это было красиво. Невыносимо красиво.

И совершенно не имело значения.

Потому что скоро я останусь с герцогом наедине.

Карета остановилась у парадного входа. Дверца открылась. Холодный воздух коснулся лица — свежий, пахнущий сырой землёй и поздними цветами.

Перед лестницей стояли слуги.

Много слуг. Лакеи в тёмной форме. Горничные в белых передниках. Пожилая женщина в строгом чёрном платье — экономка. Все выстроились так ровно, будто ждали не молодую жену герцога, а королеву.

Герцог вышел первым.

Потом подал мне руку.

Я вложила пальцы в его ладонь и спустилась. На этот раз никто не бросал лепестки. Никто не хлопал. Никто не улыбался слишком широко.

Слуги поклонились разом. Глубоко. Почти бесшумно.

Герцог не отпустил мою руку.

— Это моя законная супруга, герцогиня Арундел, — объявил он.

От этих слов по рядам слуг прошла едва заметная волна удивления. Но экономка сделала шаг вперёд и поклонилась ниже остальных.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость.

Домой.

Я посмотрела на огромные двери. На мраморные ступени. На чужие окна, чужие стены, чужую жизнь, которая с этой минуты должна была стать моей.

— Её светлость устала, — сказал герцог. — Проводите герцогиню в её комнаты. Пришлите лекаря, если понадобится. И горничную.

— Разумеется, ваша светлость.

Я ожидала, что он скажет ещё что-то. Может быть, посмотрит на меня. Может быть, объяснит, что будет дальше.

Но он только отпустил мою руку.

Глава 39

И от этого почему-то стало холоднее. Не в комнате. Внутри.

Экономка мягко склонила голову.

— Прошу вас, ваша светлость.

Меня повели наверх.

Лестница была широкой, белой, с тёмными перилами, отполированными до блеска. По стенам висели портреты.

Настоящие, наверное. Не купленные вместе с фамилией, как у нас.

Люди на них смотрели спокойно и холодно, как будто знали себе цену и не нуждались в том, чтобы кто-то доказывал их благородство. Одна дама в тёмно-зелёном платье держала на руках маленькую собачку и смотрела прямо на меня — так, словно видела меня насквозь.

Я отвела взгляд, чувствуя дух времени, витавший в этом доме.

Я поднималась медленно. Платье тянуло вниз. Голова кружилась. Перед глазами то и дело вспыхивали обрывки дня — рука Элерса, отпускающая мою. Бокал вина. Лицо отца. Ножницы в руке Миры. Золотая лента на запястье.

Мои комнаты оказались огромными.

Слишком огромными.

Спальня с высоким потолком, расписанным тонкими завитками. Камин, в котором уже тлели угли — кто-то позаботился заранее. Тяжёлые шторы цвета тёмного вина. Широкая кровать под балдахином. Столик с зеркалом. Дверь в купальню, откуда доносился лёгкий пар. Всё было сделано дорого и со вкусом.

Кровать.

Я посмотрела на неё и сразу отвела взгляд.

Мысль о брачной ночи пришла так резко, что в горле пересохло.

Вот оно. То, о чём все молчали. То, что теперь имело право случиться.

Он мой муж. Я его жена. И если герцог придёт… Я не знала, чего боюсь больше — что он придёт, или что не придёт.

— Ваша светлость? — тихо позвала горничная.

Я вздрогнула.

Молодая женщина стояла рядом, ожидая распоряжений. Тёмные волосы гладко убраны под чепец. Лицо спокойное, внимательное. Руки сложены перед собой — не робко, а так, как складывают руки те, кто привык работать и не задавать лишних вопросов.

— Меня зовут Нора, ваша светлость. Я помогу вам переодеться.

Я кивнула. Голос снова куда-то исчез.

Нора подошла ко мне осторожно — не так, как подходили ко мне служанки дома. Те всегда спешили, суетились, тянули за ткань, словно я была манекеном на витрине, который нужно успеть переодеть до следующего распоряжения. Нора двигалась медленно. Уверенно. Как человек, который знает, что спешка здесь только навредит.

Она начала расстёгивать платье. Пуговица за пуговицей. Крючок за крючком. Тяжёлая ткань медленно ослабевала на теле.

Когда корсет наконец перестал давить, я смогла вдохнуть глубже.

Но легче не стало.

Платье сняли. Потом нижние юбки. Потом перчатки.

Нора работала быстро и аккуратно. Не задавала вопросов. Не ахала, когда увидела следы пальцев на моих плечах — синие, уже начавшие желтеть по краям. Только на мгновение задержала взгляд на одном таком следе, там, где ключица переходила в шею, и тут же отвела глаза.

Настоящий дом аристократа, подумала я. Здесь слуги умеют не видеть.

— Позвольте, я разберу вашу причёску, ваша светлость, — сказала она.

Я замерла.

Парик.

Я почти забыла о нём. Почти.

Нора встала за моей спиной и осторожно коснулась волос. Сначала она попыталась найти шпильки. Потом ещё одну. Потом её пальцы замедлились.

Я увидела в зеркале, как меняется её лицо.

Не резко. Не грубо. Но глаза чуть расширились. Губы разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, и не сказала.

Она поняла.

Это не мои волосы.

Моя грудь сжалась, и я подняла руки сама.

— Не нужно, — тихо сказала я.

Пальцы плохо слушались, но я сняла парик.

Он остался у меня в руках — лёгкий, чужой, лживый. На ощупь почти как настоящий, но чуть более гладкий, чуть более холодный. Как кожа восковой куклы.

В зеркале появилась я.

Настоящая.

С неровными обрезанными прядями. С оголённой шеей. С жалкими клочками волос, торчащими в разные стороны, как после болезни.

Нора выдохнула.

Совсем тихо, но я услышала.

Служанка тут же опустила глаза.

— Прошу прощения, ваша светлость.

Я сжала парик в руках.

Почему-то именно этот тихий выдох оказался почти невыносимым. Не смех. Не оскорбление. Не злорадство. Ужас. Жалость. Я не знала, что хуже.

Нора взяла себя в руки почти сразу. Выпрямилась. Посмотрела на меня прямо — не на волосы, а в глаза.

— Я сейчас вернусь, ваша светлость.

Глава 40

Она вышла.

Я осталась перед зеркалом. Смотрела на своё отражение и не могла понять, кто на меня смотрит.

Герцогиня.

Смешно.

Какая же я герцогиня? Я дочь вчерашних лавочников, которые прогрызали себе путь в высшее общество. Я дочь того самого презираемого Ричарда Бельвиля, у которого занимали деньги, чтобы тут же, выйдя за дверь, бросить брезгливый комментарий на счет происхождения благодетеля.

Дверь открылась через несколько минут. Нора вернулась с маленьким флаконом из тёмного стекла и чистой салфеткой в руках.

— Мне сказали, что перед свадьбой произошёл несчастный случай, — произнесла она ровно. — Ваша горничная пережгла ваши волосы щипцами.

Я подняла на неё глаза.

Несчастный случай? Щипцы?

Значит, слугам сказали это. Не то, что сестра остригла меня из зависти. Не то, что родители пытались скрыть это от жениха. Не то, что я вошла в дом герцога уже сломанной, опозоренной, обрезанной, как наказанная служанка.

Несчастный случай. Горничная. Щипцы.

Я не знала, кто придумал эту ложь. Герцог. Экономка. Кто-то ещё. Но она вдруг показалась мне милосердной. Как тонкая простыня, которой накрывают то, что не хотят показывать.

— Поэтому я распорядилась купить вам средство для роста волос, — продолжила Нора. — Вот оно. Но одного флакона будет недостаточно. Я уже отправила за следующими. Если втирать утром и вечером, через неделю волосы будут хотя бы до плеч. Через две — ниже.

Я смотрела на флакон. Глупо, но в горле защипало.

Не от горя. От неожиданности. Кто-то подумал об этом. Кто-то решил не смотреть и не жалеть, а сделать хоть что-то.

— Можно? — спросила Нора.

Я кивнула.

Она открыла флакон. В комнате сразу запахло травами, мятой и чем-то острым, почти хвойным — как в лесу после дождя, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный.

Нора капнула зелье на пальцы и начала осторожно втирать его в кожу головы.

Я стиснула зубы.

Зелье щипало. Сначала терпимо. Потом сильнее. Будто тысячи маленьких иголок одновременно касались кожи, и каждая из них хотела оставить свой след.

Я невольно втянула воздух.

— Простите, ваша светлость, — быстро сказала Нора, дуя мне на макушку. — Оно всегда жжёт в первые минуты. Сейчас станет легче. А вашу бывшую горничную следует рассчитать за такое. Она, видимо, торопилась… Ну еще бы… В нашем доме ей бы дали такие рекомендации, что она бы никуда в жизни не устроилась!

Она наклонилась и снова подула мне на макушку.

Тихо. Осторожно. Как дуют ребёнку на обожжённый палец.

Я закрыла глаза.

И почему-то именно от этого жеста захотелось заплакать. Не от пощёчин. Не от предательства. Не от свадьбы с незнакомцем. А от того, что чужая горничная дула на мою обрезанную голову, чтобы мне было не так больно.

— Не переживайте, ваша светлость, — сказала Нора мягко. — У нас лучшие горничные. Такая история не повторится. До сих пор не могу поверить, что такие горничные встречаются! Ну ты же видишь, что волосы горят! Неужели ты не нашла ничего лучше, чем обрезать их… Вот тебе и свадебная прическа! Ужас какой! Ну если ты видишь, что щипцы раскалились, то нельзя допускать этого! Как только чуть покраснели, сразу убирай!

Я открыла глаза.

В зеркале она смотрела не на мои волосы. На моё лицо. Спокойно. С уважением. Будто я действительно была герцогиней, пострадавшей из-за глупости горничной.

Потом меня отвели в купальню.

Вода была тёплой, почти горячей. Служанки смывали с меня этот день осторожно — вино, пудру, запах чужих духов, следы розовых лепестков, пыль дороги. Они не могли смыть синяки. Не могли вернуть волосы. Не могли вытащить из памяти смех зала.

Но тело постепенно переставало дрожать.

Вода пахла лавандой и чем-то горьковатым — наверное, солью. Я лежала в ней, закрыв глаза, и слушала, как где-то далеко тикают часы. Большие, напольные, с тяжёлым, размеренным боем. Они отсчитывали время моей новой жизни.

После купальни мне подали рубашку.

Тонкую. Белую. Почти невесомую. Ткань была такой мягкой, что казалось — её соткали из тумана. Слишком красивую для сна. Слишком прозрачную для покоя.

Я посмотрела на неё и снова вспомнила кровать.

Нора помогла мне одеться. Ткань легла на кожу прохладно. Волосы — то, что от них осталось — уже не жгло так сильно. На голове всё ещё покалывало, но боль стала далёкой, как воспоминание о чужой беде.

Служанки убрали платье. Унесли воду. Поправили одеяло. Разожгли камин ярче — угли вспыхнули, и по комнате пошли тёплые отблески, дрожащие на потолке, как живые.

Потом Нора поклонилась.

— Я буду в соседней комнате, ваша светлость. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик.

Она показала на шнурок у кровати — тёмный, с кисточкой, почти незаметный на фоне обоев.

Я кивнула.

Дверь закрылась. Тихо. Без скрипа.

Я осталась одна.

Комната была слишком большой. Кровать — слишком широкой для одной меня. Рубашка — слишком тонкой для просто сна.

Я стояла посреди спальни, не решаясь ни лечь, ни сесть, ни подойти к окну. За окном темнел парк. Где-то там шумело озеро. Где-то там, в другой части этого огромного дома, был он — мой муж. Человек, которого я видела в первый раз сегодня утром. Человек, который выбрал меня у алтаря, хотя мог выбрать любую.

Где-то в глубине дома пробили часы.

Раз.

Другой.

Третий.

Я считала удары, пока они не растворились в тишине. Потом посмотрела на дверь.

Теперь я была женой.

А значит… скоро мог прийти муж.

Глава 41

Я ждала.

Не осознанно. Не так, как ждут поезда или гостя. Тело ждало. Кожа. Кончики пальцев, которые то и дело сжимались в кулаки сами собой. Спина — прямая, напряжённая, словно я сидела не на краю кровати, а на краю обрыва.

За окном давно стемнело. Я не видела ни звёзд, ни луны — только чёрное стекло, в котором отражалась комната: камин, тяжёлые шторы, моё собственное лицо, бледное и чужое.

В коридоре раздались шаги.

Тяжёлые. Ровные. Мужские.

Моё дыхание оборвалось на полувдохе. Пальцы впились в ткань рубашки на коленях. Я слушала, как шаги приближаются — медленно, без спешки, — и с каждой секундой становилось всё труднее дышать.

Шаги остановились.

Нет. Не у моей двери. Прошли дальше. Скрипнула половица где-то в конце коридора. Хлопнула дверь. Тихо, далеко.

Я выдохнула.

И тут же поняла, что всё это время не дышала.

Снова тишина.

Я сидела, сложив руки на коленях. Тонкая рубашка — та самая, почти невесомая, которую Нора подала мне после купальни — холодила кожу. Ткань была такой мягкой, что казалось, её соткали из тумана, но сейчас она казалась мне слишком лёгкой. Слишком открытой. Мне всё время хотелось подтянуть её выше, натянуть на плечи, укутаться — словно ткань могла защитить меня от неизвестности.

Глупо.

Я была замужем. По закону. Перед богами. Перед короной.

Этот дом. Эта кровать. Этот мужчина за стеной — всё это было моим. Или я — его. Я уже не различала, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Снова шаги.

На этот раз ближе.

Моё сердце дёрнулось, как рыба на крючке, пойманная и ещё не вытащенная. Я слушала, как они приближаются, как останавливаются прямо у двери, как ручка медленно поворачивается — с тихим металлическим щелчком, от которого у меня по спине пробежал холод.

Дверь открылась.

Он вошёл не сразу. Сначала в проёме появилась его фигура — тёмная, высокая, заслонившая собой свет из коридора. Потом он шагнул внутрь, и дверь за его спиной закрылась — мягко, почти беззвучно.

Я не встала. Не опустила глаза. Не сделала ничего из того, что, наверное, должна была сделать жена в первую брачную ночь.