Босс, это (не) интервью

Босс, это (не) интервью

Глава 1 Андрей

— Я не собираюсь сниматься в этом цирке.

Я говорю это, не поднимая головы от отчёта, и ставлю подпись на последней странице так, словно подписываю кому-то приговор. Хотя, если честно, в данный момент я с удовольствием подписал бы приговор всей нашей пиар-службе.

— Это не цирк, Андрей Анатолич, — ровным голосом отвечает Виктор Аркадьевич.

Именно таким голосом обычно сообщают: либо налоговая на проходной, либо пожар в цехе номер три. Сегодня у Виктора Аркадьевича лицо человека с благой вестью, а у меня стойкое ощущение, что это подстава.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на него поверх очков.

— Тогда что это?

— Имиджевый фильм.

— Ещё хуже.

Виктор Аркадьевич не улыбается. Он делает это редко: когда кто-то увольняется по собственному или когда банк наконец соглашается на вменяемые условия.

— Мы уже обсуждали это, — напоминает он. — Партнёры из Самары приедут через месяц. Им нужен не только завод, Андрей Анатолич. Им нужна история. Лицо. Понимание, кто стоит во главе компании.

— Пусть посмотрят на ёмкости, цеха и лабораторию. Этого достаточно.

— Для вас — возможно. Для них — нет.

На слове «для вас» он делает микроскопическую паузу, и мне сразу хочется его уволить. Исключительно в воспитательных целях. Но я этого не делаю. Потому что Виктор Аркадьевич прав. А я терпеть не могу, когда другие люди оказываются правы по неудобным мне вопросам.

На улице гудит погрузчик. За стеклом серое мартовское утро, мокрый асфальт, трубы, ангары, пар, люди в спецовках. Нормальная, живая картина. Моя. Без камер, красивых слов и попыток выдать производство моторных масел за историю о вдохновении.

Это завод. Здесь всё должно работать.

Я перевожу взгляд на папку у него в руках.

— Что именно вы хотите?

— Небольшой документальный фильм. Производство, команда, ваш путь, ваш подход.

— Нет.

— Андрей Анатолич…

— Я сказал: нет.

Он всё же кладёт папку на стол. Медленно. Как хирург, который знает, что пациент всё равно не сбежит с операционного стола.

— Вы можете отказаться, — спокойно говорит он. — И тогда через месяц вы сами будете объяснять, почему конкурент, у которого долгов по горло и продукция хуже нашей, выглядит в глазах партнёров живым, современным и понятным, а мы — как завод из девяностых, где все разговаривают только цифрами.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Ненавижу содержательные взгляды с утра.

— Вы закончили? — спрашиваю я.

— Почти. Я уже связался с агентством.

Я прищуриваюсь.

— Без моего согласования?

— С предварительным запросом. Финальное решение — за вами.

— Щедро.

— Я стараюсь.

Это уже дерзость. Очень аккуратная, канцелярски стерильная, но всё-таки дерзость.

Я беру папку, раскрываю. Внутри — стандартная презентационная каша: этапы, концепция, возможные форматы, сроки, «эмоциональное вовлечение аудитории». Последнее словосочетание вызывает у меня почти физическую боль.

— Я не хочу, чтобы по территории болталась толпа креативных идиотов с камерами, — говорю я. — Мне нужен один вменяемый человек. Максимум двое. Без постановочного бреда, без дронов над резервуарами, без вопросов в духе «что вас вдохновляет по утрам».

— Согласен, — кивает Виктор Аркадьевич. — Поэтому я и предлагаю не брать случайного подрядчика, а найти сильного автора.

Я медленно поднимаю на него глаза.

— Какого ещё автора?

— Журналиста. Или документалиста. Того, кто умеет делать живой материал.

— Живой материал — это обычно завуалированное название для неприятностей.

— Не всегда.

— Всегда.

Он понимает, что перегнул с убеждением, и плавно переводит тему:

— Можно подключить ваши связи.

На этом месте я наконец откладываю папку в сторону и медленно снимаю очки. Протираю переносицу там, где они за полдня успели врезаться в кожу. Смотрю на Виктора Аркадьевича в упор.

— Вы сейчас всерьёз предлагаете мне искать себе журналиста?

— Вам проще выбрать человека, который не будет раздражать с первой минуты.

— Таких не существует.

— Значит, хотя бы с пятой.

У меня вырывается короткий смешок, как констатация факта. Виктор Аркадьевич воспринимает это как сигнал, что лёд тронулся, и добивает:

— Если хотите, я попрошу Варю собрать список.

— Нет.

— Тогда?.. — Он разводит руками, изображая готовность принять любое решение, но в глазах уже читается: выбор всё равно будет в пользу того, кто ему нужен.

Я машинально тянусь к телефону. И в этот момент в приоткрытое окно врезается чёрная тень.

— Твою мать.

Крош приземляется на подоконник с таким видом, будто офис принадлежит ему, а я здесь просто временно арендую воздух. Он встряхивается, расправляет крылья и смотрит на меня одним глазом — чёрным, блестящим, нахальным. В клюве у него что-то блестящее. Судя по выражению лица Виктора Аркадьевича (лёгкая гримаса, как при зубной боли), это снова нечто из административного корпуса.

— Уберите его, пожалуйста, — сухо произносит тот.

— Это не я его сюда принёс. — Я даже не поворачиваюсь к нему, продолжая следить за птицей.

Крош важно проходит по подоконнику, перелетает на шкаф, роняет оттуда металлическую зажигалку и замирает с видом человека, которому должны аплодировать.

— Где ты это взял? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

Крош коротко и уверенно каркает, без тени смущения.

— Он опасен, — цедит Виктор Аркадьевич. Теперь в его голосе проскальзывает что-то похожее на искреннюю тревогу. Что забавно: кредиты, налоги, просрочки поставок — это у него лицо каменное. А птица выводит из себя за десять секунд.

— Он птица.

— Он вор.

Я поворачиваюсь к нему, позволяя себе короткую усмешку.

— Это тоже не уголовная статья в его случае.

Крош снова каркает, явно поддерживая меня. Или просто требует внимания. С ним никогда не угадаешь.

— Ладно, — говорю я, поднимая телефон и жестом показывая, что разговор на этом закончен. — Я сам разберусь.

На этой мирной ноте Виктор Аркадьевич забирает свою папку и выходит — бесшумно, как человек, который всегда оставляет за собой право вернуться с новым аргументом. Я смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд на Кроша.

— Доволен?

Он поворачивает голову набок — сначала одним глазом, потом другим. Словно оценивает, насколько я сегодня пригоден к человеческому общению.

— Не начинай, — предупреждаю я.

Крош перелетает на стол, делает два важных шага к папке и с явным интересом клюёт слово «вовлечение».

— Вот и я так думаю, — говорю ему.

Телефон в руке уже открыт на списке контактов. Я пролистываю пару фамилий, задерживаюсь на одной, пролистываю дальше. Потом всё же возвращаюсь и нажимаю вызов.

Костя отвечает не сразу.

Потом в трубке звучит бодрый голос:

— Если ты звонишь занять денег на очередной проект, то нет.

— И тебе доброе утро. — я подхожу к окну, приваливаюсь плечом к косяку. — Мне нужен журналист.

Пауза.

А потом смех. Костя смеётся так, будто я рассказал лучший анекдот года.

— Всё. Мир треснул. Андрей Барский добровольно ищет журналиста.

— Костя.

— Ладно-ладно. Тебе для чего?

— Для фильма о заводе. Нужен кто-то вменяемый. Без истерик, дешёвых сенсаций и любви к слову «резонанс».

— То есть человек, который умеет задавать неудобные вопросы и не превращает всё в базар?

— Да.

— Есть одна. — Костя делает короткую паузу. — Валерия Савельева.

Имя мне ни о чём не говорит.

— Кто это? — переспрашиваю я.

— Журналистка. Умная. Спокойная. Не липнет к статусу, слушать умеет, материал чувствует.

— Слишком хорошо звучит. Где подвох?

— В том, что она выдержит тебя дольше десяти минут.

Я усмехаюсь в стекло.

— Сомневаюсь.

Костя хмыкает с лёгким превосходством человека, который знает что-то, чего не знаю я.

— А я нет. Она не из тех, кто пытается понравиться. Для тебя это уже подарок.

Мне это не нравится ещё больше.

— Контакт скинешь?

— Скину.

Я сбрасываю вызов, не прощаясь.

Телефон тут же вибрирует: Валерия Савельева. Не облажайся.

Я несколько секунд смотрю на экран. Имя ничего мне не говорит. Ни одной ассоциации.

Крош коротко каркает.

— Вот и я о том же, — отвечаю ему.

Я нажимаю вызов, прежде чем успеваю передумать.

Трубку берут не сразу. Один гудок, второй. Я уже почти готов сбросить, когда на том конце раздаётся щелчок.

— Алло?

Голос спокойный, низкий, собранный. И почему-то смутно знакомый — как отзвук чего-то старого, давно забытого.

Я мотаю головой, отгоняя непрошеное чувство.

— Доброе утро. Валерия Савельева?

— Да.

— Андрей Барский. Вас рекомендовал Константин Громов.

На том конце короткая пауза. Едва заметная, но я её отмечаю.

— Слушаю.

— Хотел бы встретиться с вами и обсудить одну рабочую задачу. Вы свободны сегодня во второй половине дня?

Вторая пауза длится чуть дольше первой.

— Для обсуждения задачи? — уточняет она.

— Именно.

— Хорошо. Во сколько?

Я называю время.

— Адрес пришлёте?

— Моя помощница отправит.

— Тогда до встречи, Андрей.

В её интонации нет ничего особенного. Голос ровный, деловой. Ничего лишнего. Но почему-то после звонка в кабинете становится теснее.

Я кладу телефон на стол и несколько секунд молча смотрю в окно.

— Что? — спрашиваю я у Кроша, оборачиваясь.

Крош переступает лапами по столу и смотрит на меня без малейшего уважения.

— Нет, мне тоже не понравилось это ощущение.

Птица склоняет голову набок.

— Это работа. Обычная работа, — говорю я уже скорее себе, чем ему.

Крош каркает.

Так выразительно, так многозначительно, что я начинаю подозревать: в следующей жизни он был очень ехидным бухгалтером.

Я провожу рукой по лицу и возвращаюсь за стол.

* * *

К четырём часам я успеваю провести планёрку, подписать два договора, поставить на место начальника транспортного отдела, посмотреть новую линейку канистр для весеннего запуска и трижды пожалеть, что вообще согласился на эту затею.

Варя, моя помощница, заносит документы и осторожно напоминает:

— Андрей Анатольевич, через десять минут у вас встреча с журналистом.

— Я помню, — не поднимая головы, отвечаю я.

— С журналисткой, — уточняет она. И делает едва заметную паузу, прежде чем добавить: — Валерия Савельева.

— Я всё ещё помню.

— Виктор Аркадьевич просил передать, что он тоже…

— Нет.

— Я так и сказала, — вздыхает Варя. И по её вздоху я понимаю, что она даже не пыталась спорить. Умная женщина. За это я её и держу.

Я смотрю на часы, потом на отражение в стекле. Галстук на месте. Пиджак на месте. Лицо, к сожалению, тоже на месте — такое же, какое было с утра. То есть не располагающее ни к кино, ни к доверию.

Отлично. Пусть не будет иллюзий.

Крош исчез куда-то после обеда, и это, пожалуй, единственная хорошая новость. Хотя, зная его, он просто выжидает. Скорее всего, появится в самый неподходящий момент — у птицы абсолютный талант к драматургии.

В дверь стучат.

— Да.

— Андрей Анатольевич, к вам Валерия Савельева, — говорит Варя из приоткрытой двери.

— Пусть войдёт.

Я встаю автоматически. Скорее по привычке, чем из вежливости. Обхожу стол, поправляю запонку — тоже на автомате. Поворачиваюсь к двери.

Сначала я вижу только силуэт в проёме: светлое пальто, папка, распущенные волосы, спокойная осанка человека, который не собирается никого впечатлять. Потом она делает шаг внутрь, и время вдруг ведёт себя очень странно.

Как будто кто-то на секунду выдёргивает из комнаты воздух.

У меня на секунду сбивается дыхание.

Женщина передо мной уже не имеет ничего общего с девочкой, которую я должен был бы помнить только как бледную школьную тень на задних партах. Кроме глаз.

Вот глаза — те же.

Прямой взгляд. Спокойный. Чуть насмешливый. И всё тот же раздражающий эффект, будто мне снова пятнадцать и я сказал что-то не то.

Она останавливается в двух шагах и протягивает руку.

— Добрый день. Валерия Савельева.

И только в этот момент меня накрывает окончательно.

Не просто журналистка.

Лера.

Лерка-Туман.

Туманова.

Девочка из прошлого, которую я меньше всего ожидал увидеть здесь. И, если совсем честно, которую я, кажется, так до конца и не забыл.

Я смотрю на её руку чуть дольше, чем положено. Поднимаю взгляд и понимаю: она меня тоже узнала.

Кабинет вдруг становится слишком маленьким. Воздуха не хватает.

А Крош, конечно, выбирает именно этот момент, чтобы бесшумно приземлиться на шкаф и каркнуть — коротко, как смешок.

Глава 2 Валерия

Смотрю на входящий звонок с незнакомого номера. Ну нет. Что еще сегодня мне не впаривали? На ноутбуке открыт недописанный текст, рядом остывает кофе, и я совсем не готова тратить время на чужие «сказочные предложения». Обычно такие звонки сдаются после трех гудков, а этот, зараза, нет. Я беру трубку.

— Алло?

Мужской голос в трубке звучит спокойно и собранно. Сразу понятно, что это не продажа очередной бесполезной услуги.

— Доброе утро. Валерия Савельева?

Я машинально выпрямляюсь.

— Да.

— Андрей Барский. Вас рекомендовал Константин Громов.

Телефон чуть не выскальзывает у меня из руки.

Это происходит буквально на мгновение: пальцы слабеют, сердце делает кульбит, в животе резко пустеет, как перед экзаменом. Я ловлю аппарат, упираюсь локтем в стол и успеваю ответить до того, как тишина станет подозрительной.

— Слушаю.

Слава Богу, голос меня не выдает. Звучит строго и уверенно.

Барский.

Андрей Барский.

Нет, ну кто же еще. Самое время объявиться мужчине, которого я больше десяти лет старательно задвигала туда, где ему и место.

Я смотрю в окно и стараюсь дышать ровно, пока в трубке продолжается его голос.

— Хотел бы встретиться с вами и обсудить одну рабочую задачу. Вы свободны сегодня во второй половине дня?

Рабочую задачу.

Нормальные слова. Обычно они вызывают у меня неподдельную радость. Но сейчас получились спецэффекты, будто кто-то тихо открыл дверь в комнату, которую я давно считала заколоченной.

Я заставляю себя не молчать.

— Для обсуждения задачи? — уточняю я.

Боже! Какой же идиотский вопрос я задала. Я зажмуриваюсь и трясу кистью. Разумеется, для обсуждения задачи. Не для совместной же встречи с психологом по разбору школьных травм в кабинете у владельца завода.

— Именно, — отвечает он.

И к этому «именно» тоже не придраться. В трубке голос человека, который звонит журналистке по делу.

Либо он меня не узнал. Либо узнал, и ему все равно. Оба варианта мне одинаково не нравятся.

— Хорошо, — говорю я. — Во сколько?

Он называет время. Я записываю адрес на обратной стороне распечатки с чужими правками, механически киваю, хотя он этого не видит, а он обещает, что детали пришлет помощница.

— Тогда до встречи, — произносит Барский.

— До встречи.

Когда связь обрывается, я еще несколько секунд держу телефон у уха.

Потом аккуратно кладу его на стол, как будто это не телефон, а хрустальная туфелька, которая может разбиться от лишнего движения. И сижу, глядя на свое кривое отражение в черном экране.

Барский.

У меня неприятно покалывает кожу на затылке, а живот сжимается и не разжимается. Не остро — не так, чтобы согнуться пополам, а именно глубоко, тупо, изнутри. Как будто какое-то предчувствие, но вот какое…

Я хожу по кухне, делаю два круга, возвращаюсь к столу, беру телефон и набираю Киру.

Если в мире и есть человек, который слышал от меня про Андрея Барского больше, чем мне хотелось бы признать, то это она.

— Что случилось? — спрашивает Кира вместо приветствия.

— Почему ты решила, что что-то случилось?

— Потому что ты звонишь мне в рабочее время. А это уже подозрительно… у тебя же принцип – на работе только работа

— Кира, какая работа? У меня тут такое!

— Таак, заинтриговала. Такие эмоции. Рассказывай быстрее.

Я сажусь на край стула.

— Мне только что звонил Андрей Барский.

На том конце короткая тишина. Потом:

— Да ла-адно? Тот самый Барский?

— Да. Кира, это кошмар. У меня до сих пор руки трясутся.

— А хотел то чего?

—Какой-то проект хочет мне предложить, как журналисту. Он меня не узнал даже, как мне показалось.

Кира молчит секунду, потом слишком спокойно спрашивает:

— И что ты ответила?

— Согласилась сегодня встретиться. Обсудить рабочую задачу.

— И ты пойдешь? Может это стеб какой-то опять?

— Слушай, столько лет прошло. Он директор большого завода… Вряд ли.

Она хмыкает.

— Ну не знаю… Люди не меняются. Хотя, сходи, интересно даже. Говорят, от ненависти до любви…

— Кира!

Я смотрю на свое отражение в стекле: волосы собраны кое-как, футболка мятая, на щеке след от руки. Очень хорошо. Именно так и выглядит женщина, которую прошлое точно не трогает.

— Лер, — говорит Кира уже мягче, — он не школьник. И ты не девочка.

— Я знаю.

— Тогда езжай как взрослая женщина. Если он начнет вести себя как придурок, встанешь и уйдешь.

Я выдыхаю через нос.

— Спасибо за этот содержательный стратегический план.

— Всегда пожалуйста. — говорит Кира. – обязательно позвони потом.

— Хорошо.

После разговора я еще секунд десять стою с телефоном в руке, потом иду собираться.

И вот тут меня встречает самая распространенная женская проблема – надеть нечего.

Нет, шкаф, как водится, забит до отказа, но проблему это не решает. Нужно же с первых секунд произвести впечатление, как учили, правило трех секунд. Но какое впечатление? Лера, ты к красивым или к умным? Мамочки, ну что надеть то?

Я вытаскиваю черное платье и тут же отбрасываю. Слишком явно стараюсь к красивым. Белую рубашку — слишком к умным. Мягкий джемпер — слишком по-домашнему. Бежевый жакет или брючный костюм цвета шампанского?

Я стою в белье посреди комнаты и злюсь. На Барского. На Киру. На себя. На то, что мне, тридцатилетней женщине, вообще приходит в голову мысль, что цвет костюма может что-то значить.

— Абсолютно нейтрально, — бормочу я, вытаскивая блузку.

И тут же хочется закатить глаза. Потому что, если ты подбираешь «абсолютно нейтральный образ» для встречи с заказчиком, значит, все уже пошло не по плану.

Я надеваю блузку. Снимаю. Надеваю другую. Снова снимаю. Убираю волосы в хвост, тут же распускаю, собираю ниже, потом выше, потом снова распускаю. Отражение в зеркале смотрит на меня с выражением легкого презрения.

— Прекрати, — говорю я себе. — Может, он тебя вообще не узнает.

Это почти срабатывает.

Ну а что? Фамилия у меня теперь другая. Мамина. Савельева. Я взяла ее не из обиды, скорее из гордости. Чтобы не быть приложением к известному режиссеру Туманову и его красивой жизни, в которой на роль отца и мужа у него вечно не хватало времени.

Так что Барский, если вообще что-то помнит, вряд ли сразу свяжет меня с Леркой-Туман.

Эта мысль немного успокаивает. Ненадолго.

В итоге я выбираю светлую блузку и простые серьги. Не потому, что так правильно. А потому что именно в этом комплекте я меньше всего похожа на женщину, которая дважды меняет обувь, прежде чем ехать на рабочую встречу.

В такси я сижу как натянутая струна и повторяю себе одно и то же: он давно не школьник, а я давно не девочка. У меня другая фамилия, своя работа, свой голос и полное право встать и уйти, если что-то пойдет не так.

Эта мысль помогает.

Почти.

Помощница Барского оказывается именно такой, какой и должна быть у такого человека: собранной, спокойной, без лишних слов и ненужной улыбчивости.

— Валерия Савельева? — уточняет она.

— Да.

— Андрей Анатольевич вас ждет.

Конечно ждет.

Пока мы идем по коридору, я замечаю стеклянные перегородки, темное дерево, металлические детали, запах кофе и бумаги, людей, которые двигаются быстро и не создают лишнего шума. Все здесь говорит одно и то же: деньги, порядок, контроль.

Не удивлюсь, если и воздух тут фильтруют по уровню допустимого хаоса.

— Прошу, — говорит помощница и открывает дверь.

Я захожу.

И сразу у меня в животе сжимается так резко, что я едва не сбиваюсь с шага. Он встает из-за стола.

На столе бумаги. Рядом тонкая оправа очков для чтения. Темный костюм. Белая рубашка. Никакой нарочитой эффектности, и от этого хуже. Он стал старше, жестче, точнее. Лицо собранное. Взгляд тяжелее. И весь он, как человек, который давно отвык разбрасываться словами.

Но глаза… глаза те же. Незаметно сглатываю.

Он меня тоже узнал. Я считываю это моментально по тому, как на долю секунды меняется его лицо, как будто под идеально ровной поверхностью кто-то резко провел ногтем.

Черт.

А значит, весь мой прекрасный план «другая фамилия, прошло много лет, ничего особенного» с хрустом проваливается под лед.

Но внешне я уже иду вперед. Я не даю себе остановиться. Не даю глазам метнуться в сторону. Не даю рукам дрожать.

Протягиваю ему ладонь.

— Добрый день. Валерия Савельева.

В этот момент большая черная птица приземляется на шкаф и издает резкий звук. Я вздрагиваю от неожиданности.

Барский смотрит на меня секунду, потом усмехается.

— Ничего себе. Лерка-Туман.

Я медленно опускаю руку. Собираю себя в кучу.

— Уже нет. Савельева.

— Замуж выскочила? Молодец. Громов о тебе хорошо отзывался, а я и не думал, что из тебя выйдет журналист.

— А я не думала, что ты дорастешь до человека, который сам себе заказывает фильмы.

Он коротко смеется, но глаза уже жесткие.

— Сядь.

— Спасибо, постою.

— Как хочешь.

Он обходит стол, опирается на край.

— Слушай, давай без цирка. Мне нужен серьезный проект. Не школьный кружок и не личная терапия. Я не уверен, что тебе вообще можно это доверить.

— Потому что?

— Потому что ты меня знаешь. И, судя по лицу, не забыла.

— А ты, судя по заходу, тоже все помнишь. Только это тебе вдруг понадобилась моя помощь.

— Не льсти себе. Я не знал, что это ты. Мне не нужен человек, который будет путать работу с личными тараканами.

— Тогда тебе вообще не повезло. У всех есть свой комплект тараканов. Даже у владельцев заводов.

Он щурится.

— Я серьезно.

— Я тоже. Ты звонишь мне сам, тащишь на встречу, а потом делаешь удивленное лицо, что у нас, оказывается, есть прошлое. Очень взрослая схема.

— Я не тащил тебя. Могла не приезжать.

— Не могла. Я профессионал, и это моя работа. А вот ты мог и не звать. - говорю я и сама себе не верю. Потому что профессионалы не приезжают на встречи без ТЗ по первому звонку бывших одноклассников.

— Я не знал, что это ты.

— Бедный. Какая неожиданность. Даже почти сочувствую.

У него дергается угол рта.

— Зато теперь знаю. И теперь еще меньше уверен, что это хорошая идея.

— Какой нерешительный. Как же ты заводом то управляешь? Тогда послушай умного человека. Идея очень плохая.

— Вот и отлично.

— Надо же. А я думала, ты хотя бы вырос. Смешно. Хотя, в одном ты не изменился. Сначала укусить, потом посмотреть, дрогнул человек или нет.

— Ты перегибаешь палку. Если человек не может контролировать свои эмоции, ему не место рядом с большими проектами.

Я делаю шаг ближе.

— А если человек пытается растоптать другого с порога, ему не место в кадре. Камера такие вещи очень любит. Все показывает.

Он выпрямляется.

— Ты сейчас мне угрожаешь?

— Нет. Я тебе объясняю, почему с тобой сложно работать. Ты до сих пор уверен, что если когда-то видел меня слабой, то можешь и сейчас зайти с ноги. Но все изменилось, Барский.

— Ты ошибаешься. Люди не меняются, просто начинают носить маски.

— Тебе виднее, босс.

Пауза.

Он смотрит на меня уже без усмешки.

— Ты слишком много на себя берешь.

— Нет. Это ты слишком долго живешь в кабинете, где тебе никто не говорит то, что действительно думает. Хотя тут все ясно. С людьми не вышло, завел птицу.

— Это Ворон.

Я беру папку.

— Все, Барский. Закрыли тему. Ищи кого-нибудь, кто будет смотреть на тебя с восхищением и снимать твой драгоценный профиль на фоне труб.

— Снова обиделась и сбегаешь?

Я уже у двери.

— Нет. Просто не хочу тебя ни снимать, ни видеть. Вообще больше никогда.

И выхожу.

- Туманова! – кричит он в след. – Завтра в десять. Не придешь, значит, я был прав.