Кровь берега

— Он.

— Кто — он?!

Она не ответила.

И вдруг

Тот самый звук вернулся.

Теперь яснее.

Не словами.

Но смыслом.

Тянущим.

Знакомым.

Близким.

Мирослав замер.

Грудь сжало.

И в этой тишине он вдруг понял:

если сделает ещё шаг — уже не остановится.

Он резко отступил назад.

Глубоко вдохнул.

— Нет, — сказал он вслух.

Девушка посмотрела на него.

И впервые в её взгляде появилось что-то живое.

— Значит, ты сильнее.

Он усмехнулся, но устало.

— Или упрямее.

Она чуть кивнула.

— Это иногда одно и то же.

Он сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Не отводя от неё взгляда.

— Я вернусь, — сказал он.

— Ты уже вернулся, — тихо ответила она.

Он развернулся и пошёл к лесу.

Не быстро.

Но и не медленно.

Как человек, который понимает:

он только что увидел нечто такое, от чего уже не отступить.

За спиной осталась река.

И девушка у воды.

И тишина, которая была громче любого крика.

Глава 3

Следы, которых нет

Утро на севере не приходит — оно выцветает из ночи.

Сначала небо теряет глубину, становится серым, как зола. Потом исчезают звёзды. Потом проступают очертания деревьев, крыш, дороги. И только спустя время человек понимает: уже светло.

Мирослав не спал.

Он сидел у окна, не раздеваясь, с самого возвращения с реки. В избе было тихо, только изредка потрескивала печь да где-то в сенях скрипела дверь от ветра.

Он не думал — он прокручивал.

Каждое слово.

Каждое движение.

Её взгляд.

И тот звук.

Не голос — хуже. Потому что не за что было ухватиться, нельзя было сказать: «мне показалось». Это не было похоже на бред, на усталость или страх. Это было знакомо.

Слишком.

Он провёл ладонью по лицу и встал.

Сидеть дальше было бессмысленно.

Если Яромир действительно пошёл в реку — значит, нужно найти место, где это произошло.

Если он не пошёл — значит, кто-то врёт.

А если правду сказала она

значит, искать придётся не только следы на земле.

Деревня просыпалась неохотно.

Когда Мирослав вышел на улицу, люди уже были — но тихие, будто старались не разбудить что-то лишнее. Старуха у колодца опустила ведро и, увидев его, отвернулась быстрее, чем это делают из простого нежелания разговаривать. Мужик у сарая делал вид, что занят делом, хотя топор в его руках не двигался.

Они знали.

И не хотели говорить.

Мирослав не стал задерживаться.

Он пошёл к реке.

Днём дорога туда выглядела иначе.

Лес уже не давил так, как ночью. Между деревьями было видно дальше, ветви не казались руками, тянущимися к плечам. Но ощущение чуждости никуда не делось — наоборот, стало чётче, яснее.

Как будто при свете стало видно то, что ночью пряталось.

Река открылась сразу.

Та же.

Чёрная.

Неподвижная.

И всё такая же тихая.

Мирослав остановился на том же месте, где стоял ночью.

Теперь здесь не было её.

Только следы.

Он присел на корточки, внимательно рассматривая землю.

Грязь у берега была мягкой, напитанной водой. Любой, кто подходил к реке, оставлял бы отпечатки.

Следы были.

Мужские.

Крупные.

Один человек.

Он медленно провёл пальцем по одному из отпечатков.

Свежие — но не сегодняшние. Уже чуть осели, края размыло влагой.

— Яромир — тихо сказал он.

Следы шли к воде.

Ровно.

Без суеты.

Без борьбы.

Без попытки остановиться.

Как будто человек просто шёл и не думал о том, что впереди.

Мирослав встал.

Прошёл по следу дальше.

К самому краю.

И там

Следы обрывались.

Не расплывались.

Не сбивались.

Не уходили в сторону.

Просто исчезали.

Он долго стоял, глядя на это место.

— Значит, правда — сказал он негромко.

Ветер прошёлся по воде.

И на мгновение поверхность дрогнула.

Мирослав резко поднял голову.

Ничего.

Только отражение неба.

Но теперь он знал: это не просто вода.

Он выпрямился и медленно отошёл от берега.

Обратно в деревню он шёл медленнее.

Теперь он не просто искал — он проверял.

Кто врёт.

Кто молчит.

И кто боится.

Он остановился у первого же двора, где стоял тот самый мужик с хворостом, которого он видел вчера.

Тот поднял глаза — и сразу понял, что уйти не получится.

— Ты видел его, — сказал Мирослав без приветствия.

Мужик помялся.

— Кого?

— Не начинай.

Тот тяжело вздохнул.

— Видел.

— Когда?

— Вечером. Перед тем как стемнело.

— Один?

— Один.

— Он говорил с кем-нибудь?

Мужик покачал головой.

— Сам с собой будто.

— Что говорил?

— Не разобрал.

Пауза.

— Куда пошёл?

Мужик посмотрел в сторону реки.

— Туда.

— И ты его отпустил?

Мужик резко посмотрел на него.

— А что я должен был сделать? — в голосе впервые появилась резкость. — Связать? Удержать? Тут каждый сам за себя отвечает.

— Здесь люди пропадают, — сказал Мирослав. — И никто ничего не делает?

Мужик усмехнулся криво.

— Делали.

— И?

— Кто делал — тех потом тоже не стало.

Тишина.

— Значит, просто ждёте? — спросил Мирослав.

— Ждём, — спокойно ответил тот. — Или уезжаем.

— А ты?

Мужик пожал плечами.

— Мне некуда.

Мирослав кивнул.

И пошёл дальше.

Он обошёл ещё три двора.

Ответы были похожи.

Видели.

Знали.

Боялись.

Никто не вмешивался.

Никто не пытался остановить.

И никто не говорил лишнего.

Кроме одного.

Старуха у крайней избы сидела на лавке, грея руки о кружку. Она не отвела взгляд, когда Мирослав подошёл.

— Ищешь? — спросила она.

— Да.

— Нашёл?

— Следы.

Она кивнула.

— Значит, не соврали.

— Кто «мы»?

Старуха усмехнулась.

— Те, кто ещё остался.

Мирослав сел напротив.

— Скажи прямо. Что это за место?

Она долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Здесь не река.

Он нахмурился.

— А что?

— Граница.

— Между чем?

Старуха посмотрела на него странно — как на человека, который уже почти понял, но всё ещё сопротивляется.

— Между тем, где ты есть и тем, где тебя больше нет.

Мирослав молчал.

— И люди туда уходят?

— Если их зовут.

— Кто?

Она отвернулась.

— Лучше не знать.

— Мне уже поздно «не знать».

Старуха вздохнула.

— Тогда слушай. Не всякий слышит. Только те, у кого внутри что-то треснуло.

Он резко поднял глаза.

— Что это значит?

— Потеря, — сказала она просто. — Боль. Пустота. То, что делает человека открытым.

Он сжал зубы.

— И тогда река их забирает?

— Нет.

Она посмотрела прямо на него.

— Тогда они сами идут.

Тишина.

Мирослав встал.

— А она?

Старуха прищурилась.

— Кто?

— Девушка у воды.

Старуха долго молчала.

И впервые в её глазах мелькнул страх.

— Ты её видел?

— Да.

— Тогда ты уже не просто ищешь брата, — сказала она тихо. — Ты идёшь туда же.

— Кто она?

Старуха покачала головой.

— Не человек.

— Тогда что?

— Память, — ответила она. — Или ловушка. Или то, что осталось.

Мирослав не понял.

— Чьё осталось?

Старуха не ответила.

Он больше не стал спрашивать.

Когда он вернулся к своей избе, солнце уже поднялось выше, но теплее не стало.

Он остановился у двери.

Долго стоял, не входя.

Потом тихо сказал:

— Яромир, если ты ещё где-то есть подожди.

И вошёл.

Но он уже знал:

ждать придётся не брату.

А ему.

Глава 4

Вторая ночь

День тянулся медленно, как сырой дым над печной трубой. Вроде бы что-то происходило — скрипели двери, лаяли собаки, кто-то носил воду, где-то кололи дрова, — но для Мирослава всё это было только фоном. Настоящее движение шло внутри него. Не суета, не страх, а то тяжёлое, сосредоточенное состояние, которое приходит перед дракой, когда ещё ничего не началось, но тело уже всё понимает и собирается в тугой узел.

Он сидел на лавке у окна и точил нож. Не потому, что лезвие того требовало. Просто рукам нужно было дело, иначе мысли начинали ходить по кругу. А круг был один и тот же: река, следы, обрыв, старуха с её странными словами и девушка, которая стояла у воды так спокойно, будто весь этот берег принадлежал ей не меньше, чем собственное тело человеку.

Яра.

Он мысленно произнёс её имя, и тут же ощутил раздражение — не на неё даже, а на себя. Имя задержалось в нём слишком легко. Чужое. Неясное. Опасное. Слишком красивое для того, что он видел ночью.

Он отложил нож и посмотрел в окно. На улице серело раньше обычного. Небо вновь затянуло тяжёлыми тучами, лес за избами казался ещё темнее, чем днём, а река, хотя отсюда её не было видно, всё равно будто присутствовала — холодом в воздухе, странной сыростью, идущей не от земли, а словно из-под неё. Мирослав не любил места, где не видно врага. Ещё меньше он любил места, где неясно, враг ли перед тобой вообще.

В дверь негромко постучали.

Он поднялся сразу.

На пороге стояла Пелагея. В руках у неё была миска с горячей похлёбкой и ломоть чёрного хлеба.

— Есть будешь? — спросила она.

— Буду, — коротко ответил Мирослав и отступил, пропуская её.

Пелагея поставила миску на стол и, как вчера, не ушла сразу. Стояла, теребя угол платка, будто решая, говорить или нет.

— Ты сегодня к реке ходил, — сказала она наконец.

Это не был вопрос.

— Ходил.

— И ночью снова пойдёшь.

На этот раз он посмотрел на неё прямо.

— Почему так думаешь?

Пелагея вздохнула.

— Потому что у тех, кто один раз с ней говорил, лица потом одинаковые.

— С кем — с рекой? — усмехнулся он.

— Не с рекой.

Она подняла на него глаза.

— С той, что у воды.

Мирослав не стал отрицать.

— Что ты о ней знаешь?

Пелагея долго молчала. Потом села на край лавки у двери, сложив руки на коленях.

— Ничего такого, что помогло бы тебе, — сказала она. — И слишком много такого, чего я не хотела бы знать.

— Всё равно говори.

Она посмотрела на миску, из которой ещё поднимался пар.

— Ещё до моей свадьбы её видели. И при матери моей видели. И до того. Всегда по весне. Когда лёд сходит, а вода просыпается голодной. Одни говорили — девка утоплая. Другие — речная нечисть. А старые бабы шептали, что это не она людей забирает. Что она сама тут не по своей воле.

Мирослав нахмурился.

— Что значит — не по своей воле?

— Не знаю, — резко сказала Пелагея. — И знать не хочу. Здесь лучше не разбирать то, что старше человека. Меньше понимаешь — дольше живёшь.

Он взял ложку, но есть не начал.

— Ты её сама видела?

Пелагея очень медленно кивнула.

— Один раз. Давно. Мне тогда семнадцать было. Дурная была, смелая. Пошла ночью бельё снимать с верёвки — ветер налетел, я и побежала, пока не намокло. И услышала, как будто кто-то плачет у воды.

Она замолчала, сглотнула.

— Подошла ближе. И увидела её. Стоит босая, платье мокрое, волосы чёрные, до самого пояса. Лицо белое-белое, а глаза не мёртвые. Вот что самое страшное. Не как у покойницы. Как у живой. Только очень печальные.

Мирослав медленно поднял взгляд.

— Она с тобой говорила?

— Нет. Просто смотрела. А потом сказала одно: Не подходи. И я, слава богу, тогда умная оказалась — убежала.

— И всё?

— Всё, — ответила Пелагея. — Только после того ещё три ночи спать не могла. Всё казалось, что она у окна стоит.

Тишина опустилась между ними.

— Почему никто не уходит отсюда? — спросил Мирослав.

— А куда? — тихо ответила Пелагея. — Тут могилы наши. Земля наша. Скот, дома. Люди много с чем жить умеют, Мирослав. Даже со страхом, если он старый и к нему привыкли.

Он снова взял ложку и сделал несколько быстрых глотков. Похлёбка была горячая, солёная, обыкновенная. И от этого почему-то особенно ясно стало, насколько всё остальное здесь ненормально.

— Ты знаешь, где именно он ушёл? — спросил он, не уточняя, о ком речь.

Пелагея поняла.

— У старой ивы.

— Это где?

— Если по берегу от деревни вниз идти, там берег изогнётся, а над водой — ива, половина корней наружу. Люди говорят, там чаще всего и слышно.

Он кивнул.

Пелагея встала.

— Не ходи.

Он не ответил.

Она посмотрела на него с той усталой безнадёжностью, которая бывает у взрослых на лицах, когда они видят, что человек уже всё решил.

— Тогда хотя бы не слушай, — сказала она. — Что бы ни было — не слушай.

Когда дверь за ней закрылась, Мирослав ещё долго сидел неподвижно. Потом доел, поставил миску на стол и поднялся.

Он понимал, что идёт не за ответом. Ещё нет. Ответов у реки не бывает. Она не объясняет, она только тянет. Но если Яромир действительно был у ивы, если именно там он исчез, то начинать надо оттуда.

К сумеркам ветер усилился. По крыше застучал мокрый снег, но быстро сменился дождём — редким, холодным, с острыми каплями. Мирослав ждал, пока в избе совсем стихнет. Не от осторожности — просто не хотел, чтобы Пелагея видела, как он уходит.

Наконец он встал, надел плащ, взял нож и, поколебавшись, оставил лук. В лесу ночью он будет только мешать. Зато топор, после короткой мысли, всё же сунул за пояс. Не потому, что ждал зверя. Просто с чем-то в руках человек чувствует себя ближе к земле и дальше от собственных дурных мыслей.

На улице уже было почти темно. Дождь моросил едва заметно, и в этом была своя подлость: всё вокруг быстро становилось мокрым, но будто бы не сразу. Мирослав шёл знакомой тропой к реке, не торопясь, запоминая каждый поворот, каждый низкий куст, каждый корень, торчащий из земли. Он привык полагаться на память тела. Особенно там, где разуму доверять не следовало.

Река открылась ему не сразу — сначала он услышал её. На этот раз звук был. Очень тихий, почти как шёпот ткани по камню. Потом между деревьями блеснула вода. Луна скрывалась за облаками, и берег был темнее, чем прошлой ночью. Только туман над водой светлел, словно сам излучал бледный мёртвый свет.

Мирослав пошёл вниз по течению.

Ива нашлась быстро. Огромная, старая, с перекошенным стволом, почти легшим набок. Корни, и правда, вылезли наружу и цеплялись за берег, будто костлявые пальцы. Под ней земля была мягче, и даже в темноте он различил, что здесь много раз ступали ногами.

Он присел, провёл ладонью по грязи.

Следы.

Старые.

Новые.

Мужские.

И поверх них — что-то ещё.

Слишком лёгкое, чтобы быть чётким следом. Как будто кто-то босиком касался земли, но не вдавливал её по-настоящему.

Мирослав медленно выпрямился.

— Выходи, — сказал он в темноту.

Ничего.

Только капли с ветвей.

— Я знаю, что ты здесь.

Тишина длилась ровно столько, чтобы он понял: она и правда здесь.

— Ты упрямее, чем твой брат, — прозвучал голос справа.

Он резко обернулся.

Яра стояла в нескольких шагах, прислонившись плечом к стволу ивы. Он не слышал, как она подошла. Не видел, откуда взялась. Просто в одно мгновение её не было — а в другое она уже стояла там, как будто всегда была частью этого дерева, этой тьмы, этой реки.

Сегодня на ней было другое платье — тёмное, мокрое по подолу, облегающее тонкую фигуру. Волосы, тяжёлые от влаги, лежали по груди и спине чёрными лентами. В темноте лицо её казалось ещё бледнее, а глаза — ещё глубже.