Отбор

Мира вложила свою ладонь в её. Не ища утешения — Мира никогда не искала утешения, — а будто предлагая своё, взрослому, которому вдруг стало хуже, чем ребёнку. Тонкие холодные пальцы легли в Евину руку.

За стеклом монитор пискнул иначе. Один из костюмов выпрямился и махнул рукой второму, коротко, тем движением, которое Ева тоже знала.

— Мира, — сказала она, и голос у неё дрогнул впервые за все эти дни. — Идём. Правда идём. Пожалуйста.

— Нет, — сказала Мира. И закашлялась — раз, другой — тем же сухим, множащимся кашлем, что катился позавчера по трибунам, и на секунду её спокойное лицо исказилось, и стало видно, что ей всего десять.

Лео умер в четверг, в пять утра.

Ева была в коридоре, когда это случилось, — не в боксе, в боксе была реанимационная бригада, — и она видела всё через стекло, как видела всё через стекло в этой истории с самого начала, всё через прозрачную стену, отделявшую знание от помощи. Она видела, как живая зелёная линия на мониторе, которая должна прыгать, перестала прыгать. Как её выровняли на секунду ритмичные толчки чужих ладоней и как она снова легла, тихо, окончательно. Как один из костюмов посмотрел на часы — не на монитор, на часы, отмечая время, — и как второй отступил от кровати и опустил руки.

Тишина после отключённого сигнала — Ева знала эту тишину, самую полную из всех, глуше всякой другой, — легла в коридоре.

Мира стояла рядом. Её не увели — не успели, или не смогли оторвать от стекла, и, может быть, это было неправильно, и потом Ева будет думать, что это было неправильно, но в ту минуту она сама держалась за руку дочери, а не дочь за её. Мира смотрела, как накрывают простынёй лицо, которое было почти её лицом. Как одна из фигур в костюме на секунду задержала руку над этим лицом — не медицинским движением, человеческим, — и опустила простыню.

— Мама, — сказала Мира.

— Я здесь.

— Я знаю, что теперь я. — Она не плакала. Её голос был гладким той жуткой гладкостью, которой их научила оптимизация, — ясным, артикулированным, взрослым, без единой трещины, и от этой безупречности было страшнее, чем от любого крика. — Не делай лицо. Я видела, как это. С начала до конца. Теперь я знаю, как это будет со мной, и не надо делать лицо, будто не будет. Я же не маленькая.

Ева опустилась перед ней на корточки и взяла её за плечи, тонкие, острые под футболкой, и хотела сказать все те слова, которые говорят детям, все спасительные, лживые, необходимые слова: нет, это не так, ты не заболеешь, я не позволю, я тебя вытащу. И не сказала ни одного. Потому что дочь смотрела на неё в упор тем самым прямым взглядом, каким смотрела Ая, — только у Аи он был от рождения, а у Миры его открыла смерть, — и лгать этому взгляду было нельзя, невозможно, стыдно.