ЛЮДСКИЕ СТОНЫ

Ворко почувствовал, как его руки начинают дрожать. В первый раз за двадцать лет хирургической практики. Не от страха. От благоговения. Он понял, что этот человек — не просто расходник. Этот человек — подарок судьбы. Он сам хочет умереть, он просит об этом, он умоляет, как умоляют о пощаде, только наоборот. И это было сложнее, чем убивать того, кто борется. Это было почти как спасать, только в обратную сторону.

— Хорошо, — выдохнул Ворко. — Я сделаю это. Но знай — я не просто убийца. Я — хирург. И я буду работать аккуратно. Я не хочу, чтобы ты страдал. Ты дал мне голос. Я дам тебе легкую смерть.

Аркадий засмеялся — надрывно, с кашлем, и снова отпил коньяк. Слезы уже не текли по его щекам, они просто застыли там, смешавшись с сажей и грязью, оставляя светлые дорожки на темном лице.

— Ты лжешь, — сказал он. — Но я люблю твою ложь. Она красивая. Она как опера. Мне нравится. Давай, хирург. Делай свое дело.

Ворко вздохнул и начал готовить инструменты. Он разложил их на водонепроницаемом пластиковом листе, который принес с собой. Скальпели — три разных размера. Пинцеты. Зажимы. Кетгут. Все было стерильно, даже здесь, в канализации, потому что Ворко стерилизовал инструменты перед каждой операцией в автоклаве дома. Это была его религия. Чистота инструментов. Чистота намерений. Он не позволял грязи касаться своих инструментов, даже если сам стоял по щиколотку в сточных водах.

— Ляг на ящик, — приказал он Аркадию. — Руки вытяни вдоль тела. Я начну с ног. Это будет больно, но я вколю тебе обезболивающее. Только сначала я зафиксирую тебя. Ты не должен двигаться.

Аркадий лег послушно, как ребенок. Он даже не сопротивлялся, когда Ворко привязывал его руки пластиковыми стяжками к деревянному ящику. Он смотрел на потолок — там, в темноте, висела паутина, в которой запуталась давно умершая муха.

— Ты знаешь, что такое голос? — спросил Аркадий, пока Ворко готовил шприц с лидокаином. — Голос — это не воздух. Голос — это душа, которая выходит наружу через горло. Когда ты перережешь мне горло, ты перережешь мою душу. И она пойдет к тебе. Ты будешь ее носить в себе. Ты станешь моим голосом. И когда ты будешь говорить, я буду говорить тобой.

Ворко замер на мгновение. Он чувствовал холод, который шел от этих слов. Каждый раз, когда он готовился к операции, кто-то говорил ему пророческие вещи. Геннадий Степанович сказал о молитве. Аркадий говорил о голосе. Может быть, в этом и была суть — не просто убивать, а забирать у жертв то, что осталось от их человечности. Он не знал. И не хотел знать. Он хотел просто делать.

— Заткнись, — сказал он тихо, но твердо. — Ты мешаешь сосредоточиться.

Он ввел лидокаин в бедро Аркадия. Тот вздрогнул и закусил губу так сильно, что показалась кровь. Но он не закричал. Он продолжал смотреть в потолок. Ворко нажал на поршень, и через пару минут ноги Аркадия начали неметь. Тогда Ворко взял скальпель. Это был тот же скальпель, которым он вчера резал Геннадия Степановича. Он любил свои инструменты. Каждый из них был продолжением его руки, его мысли, его воли.

Он начал с левой ноги. Разрез прошел идеально — кожа раскрылась, как лепесток цветка, обнажая мышцы и сухожилия. Кровь выступила ровной линией, но не сильно — лидокаин сузил сосуды. Ворко работал быстро, методично, отделяя мышцы от кости, пережимая артерии зажимами, перерезая нервные пучки. Аркадий молчал. Он смотрел, как его собственная нога становится отдельным предметом, и на его лице не было страха. Только тихая завороженность, как у ребенка, который смотрит фокус.

— Ты хорошо это делаешь, — прошептал он. — У тебя золотые руки. Почему ты стал убийцей?

Ворко не ответил. Он перешел к правой ноге. Теперь кровь потекла обильнее, и он быстро перевязал артерии кетгутом. Вода вокруг него начала окрашиваться в розовый цвет, и он заметил, как две крысы подплыли поближе, привлеченные запахом крови. Он пнул их ногой, и они исчезли в темноте.

Через час он закончил с ногами. Они лежали рядом с ящиком — аккуратно, одна к другой, как спаренные предметы. Ворко вытер лицо мокрой тряпкой, которую принес с собой, и улыбнулся Аркадию.

— Теперь руки. Ты будешь петь без рук, Голос. Потому что тебе они больше не понадобятся.

Аркадий закрыл глаза и начал петь. Снова. Но теперь это был не мощный баритон, а тихий, почти детский голос — колыбельная. Он пел о том, как его мать качала его в детстве, как пахла ее кожа, как летали бабочки над лугом, по которому он бегал босиком. Ворко слушал и резал. Он резал правую руку, отделяя кисть от предплечья, и слушал колыбельную. Он резал левую руку, слыша, как голос Аркадия становится тише, слабее, умирает прямо во время песни. И Ворко понял, что именно этого он и хотел — не просто убить, а услышать последнюю песню человека. Забрать её себе. Как сувенир.

Когда руки были отсечены, Аркадий открыл глаза. В них уже не было боли. Только усталость, глубокая, как океан. Он посмотрел на Ворко и прошептал:

— Теперь голос. Забери его. Я отдаю его тебе. Только пообещай мне одну вещь...

Ворко замер, держа шприц со спермой Громова. Он посмотрел на Аркадия и кивнул.

— Обещай, что когда-нибудь... когда ты устанешь... когда тебе станет скучно... ты выйдешь на сцену. В любом театре. И споешь. Не для меня. Для тех, кто не слышал. Сделай это. Сделай это за меня, — Аркадий улыбнулся, и эта улыбка была самой светлой, которую Ворко видел за всю свою жизнь. — Ты должен. Ты взял мой голос. Теперь ты несешь за него ответственность.

Ворко сглотнул. В его груди что-то дрогнуло — не жалость, нет. Что-то похожее на долг. Он не хотел этого обещания. Он не хотел никаких обязательств, кроме своих собственных. Но он смотрел в глаза этому человеку, и он не мог отказать. Не мог, потому что в этих глазах был финальный аккорд, последний вздох оперы, которую он только что слушал.

— Обещаю, — сказал он и почувствовал, как его голос сорвался на шепот.

— Спасибо, — прошептал Аркадий и открыл рот.

Ворко влил ему в рот мутную жидкость — сперму Громова. Аркадий сглотнул. Он сглотнул, как будто это было его последнее причастие. А потом Ворко поднес скальпель к его горлу, и в этот момент по тоннелю пронесся ветер — сквозняк, который принес запах речной воды и озона. Ворко резанул. Один раз. Аккуратно, прямо по линии кадыка, перерезая трахею и сонную артерию. Кровь хлынула теплая и густая, омывая его руки, лицо, заливая всю его куртку.

Аркадий захрипел. Его глаза раскрылись широко, но в них не было ужаса. В них было удивление — светлое, детское удивление, как будто он увидел нечто невероятное за спиной Ворко. Его губы шевелились, и Ворко наклонился ближе, чтобы услышать последние слова:

— Мне не страшно... Здесь... Здесь поют ангелы...

И он закрыл глаза. Умер. Тихо, без судорог, только с легким вздохом, который растворился в капели воды.

Ворко стоял над ним, держа в руках окровавленный скальпель, и смотрел на это тело. Руки и ноги были аккуратно сложены рядом. Вода вокруг была красной. Крысы уже начинали подплывать ближе, но Ворко был слишком далеко в своих мыслях, чтобы замечать их.

Он посмотрел на себя. Весь в крови, в грязи, с мокрыми волосами и лицом, которое отражало безумный свет свечи. Он вдруг вспомнил обещание, которое дал. Выйти на сцену и спеть. Он засмеялся — громко, истерично, и его смех разнесся по тоннелю, отражаясь от стен и возвращаясь к нему искаженным эхом.

— Ты дурак, Аркадий, — сказал он в пустоту. — Я не умею петь. Я умею только резать.

Он начал убирать инструменты. Он делал это механически, погружая скальпели в дезинфицирующий раствор, упаковывая зажимы в стерильные пакеты, протирая все поверхности. Когда он закончил, он посмотрел на тело в последний раз. Голос Аркадия, великий баритон Мариинки, теперь молчал навсегда. И в этом молчании была такая колоссальная сила, что Ворко почувствовал, как у него перехватывает дыхание.

— Я сделаю это, — прошептал он. — Я выйду на сцену. Но не для того, чтобы петь. Для того, чтобы слушать. Чтобы понять, что я забрал.

Он взобрался по ржавой лестнице наверх, откинул крышку люка и вылез на поверхность. Ночное небо было звездным, и воздух казался сладким после канализации. Ворко глубоко вдохнул, снял грязную куртку, бросил её в багажник и сел в машину.

Дорога домой заняла два часа. Он ехал молча, без музыки, слушая только тишину в своей голове. Но в этой тишине звучал голос Аркадия — колыбельная, которую тот пел перед смертью. Она звучала в его ушах, в его груди, в его пальцах, которые все еще сжимали руль.

Когда он зашел в свою квартиру, он первым делом прошел в ванную, разделся и встал под горячий душ. Вода стекала по его телу, смывая кровь и грязь канализации, но голос Аркадия оставался. Он звучал где-то внутри, в том месте, где раньше была пустота. И Ворко понял, что это не просто голос. Это душа, которую он украл. И теперь она живет в нем.

Он лег в постель, закрыл глаза и увидел сон. Ему снился театр — большой, с золотыми колоннами и хрустальными люстрами. Он стоял на сцене, в черном костюме, и перед ним был зал, полный людей. Они смотрели на него с надеждой. А он открывал рот, и из него вылетали звуки — чистые, красивые, невероятные. Голос Аркадия. Он пел, и публика плакала. А когда он проснулся, он почувствовал слезы на своих щеках.

«Ты пришел, Голос, — подумал он. — Ты пришел, как и обещал. Только ты пришел не мстить. Ты пришел петь».

На следующее утро новости сообщили об убийстве в канализации. Эксперты обнаружили ДНК депутата Громова в ротовой полости жертвы. Громова арестовали через три дня. Ворко смотрел на его лицо по телевизору — испуганное, бледное, потерявшее свою самодовольную улыбку. И Ворко улыбнулся. Но улыбка его была печальной. Потому что в его голове всё еще звучала колыбельная, и он знал — она будет звучать всегда.

Он выключил телевизор, налил себе чай и сел за ноутбук. На очереди был новый «донор» из его списка. Но сегодня он работал медленнее, чем обычно. Потому что где-то в глубине души, в том месте, куда он никому не позволял заглянуть, что-то изменилось. Голос Аркадия трогал струны его собственной пустоты, и они начинали звучать.

— Хватит, — сказал он вслух, закрывая досье. — Хватит. Я еще не наигрался.

Но он знал, что лжет. Потому что Аркадий Манукян, великий баритон, смотрел на него из того мира, где поют ангелы, и говорил: «Ты мой голос. Ты несешь меня дальше».

И Ворко продолжал. Потому что остановиться было страшнее, чем убивать.

Глава 3. Костюм от Армани и бритва

Ворко не спал третьи сутки. Это было необычно для него — он всегда соблюдал режим, считал часы сна так же тщательно, как рассчитывал дозировку анестезии. Но сегодня его тело отказывалось подчиняться. Он лежал в кровати, глядя в потолок, а в ушах всё еще звучала колыбельная Аркадия Манукяна. Она въелась в его сознание, как въедается запах формалина в хирургический халат, и сколько он ни пытался вытереть ее из головы, она возвращалась снова и снова. Ворко перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Ничего не выходило. Голос пел, и пел, и пел — о лугах, о бабочках, о материнских руках, которых у него самого никогда не было.

Он встал, прошел на кухню, налил себе виски. Лед звякнул о стенки стакана, и этот звук показался ему оглушительным в тишине квартиры. Ворко сделал глоток, и обжигающая жидкость растеклась по горлу, согревая внутренности. Он посмотрел в окно. Город спал, но где-то внизу, в подсвеченных окнах небоскребов, копошились люди — живые, настоящие, которые не знали, что на сорок третьем этаже сидит человек, который решил их судьбы. Ворко усмехнулся. Он не чувствовал себя Богом. Он чувствовал себя прокурором, судьей и палачом в одном лице, и эта роль давалась ему легче, чем та, которую он играл в офисе.

Завтра была суббота. А значит, завтра была охота. Он открыл планшет и прокрутил список «гнойников». Его палец остановился на имени, которое он вычеркнул полгода назад, но потом вернул обратно, потому что чувство незавершенности не давало ему покоя. Это был Алексей Соболев — сорок три года, профессиональный стрит-рейсер, владелец элитного тюнинг-ателье, обладатель трех автомобилей стоимостью больше миллиона долларов каждый. Внешне — красивый, успешный, улыбчивый парень, лицо которого украшало обложки глянцевых журналов. Внутренне — убийца. Пять лет назад он участвовал в ночных гонках на Кутузовском проспекте, врезался в машину семьи из трех человек, сбил отца, мать и их пятилетнего ребенка. Отец умер на месте. Мать — в реанимации через три дня. Ребенок выжил, но остался инвалидом на всю жизнь. Соболев отделался условным сроком и штрафом в двести тысяч рублей — его адвокаты были лучшими, а связи в суде — нерушимыми. Он продолжал жить, как ни в чем не бывало. Каждую субботу он выезжал на свой «Порше 911 Турбо» и гонял по ночным трассам, публикуя видео в Инстаграм под хештегом #жизньпрекрасна.

Ворко ненавидел его. Ненавидел той холодной, расчетливой ненавистью, которая не рвет на части, а собирает в кулак и сжимает так, что кости трещат. Он ненавидел его улыбку, его машины, его деньги, его безнаказанность. Но больше всего он ненавидел тот факт, что Соболев никогда не чувствовал вины. Он просто жил дальше, как будто семья, которую он уничтожил, была всего лишь статистической погрешностью на его жизненном пути.

«Сегодня ты заплатишь, — подумал Ворко, закрывая планшет. — Сегодня ты не уедешь. Сегодня ты станешь моим расходником».

Он начал готовиться. Он всегда готовился тщательно, как к сложной операции. На этот раз ему понадобилось два дня, чтобы подобрать идеального «расходника». Он искал не просто бомжа — он искал того, кто был антиподом Соболева. И он нашел его. Его звали Михаил Кузнецов, пятьдесят восемь лет, бывший автогонщик. В прошлом — чемпион СССР по ралли, человек, которого знала вся страна. Он выиграл десятки гонок, его фотографии висели в музеях спорта, его имя было вписано золотыми буквами в историю. А потом случился тот самый заезд, в котором он разбил свой «Лада-Самара», искалечив двух зрителей. Он не был виноват — отказали тормоза, его автомобиль признали технически неисправным, но суд общественности был жесток. Его лишили лицензии, отобрали машины, и он скатился на самое дно, как камень в воду. Теперь Михаил жил на трассе — в старом ангаре недалеко от МКАДа, спал на матрасе, вымоченном в дизельном топливе, и пил технический спирт, который разбавлял водой. Он не был агрессивным — он был пустым. Как старая бутылка, из которой вылили всё содержимое.

Ворко нашел его три дня назад. Он подошел к ангару, постучал и вошел внутрь. Михаил сидел на ящике, держа в руках ржавый обод от руля. Он водил по нему пальцами, как будто всё еще чувствовал дорогу под колесами.

— Ты — Михаил Кузнецов? — спросил Ворко, и его голос эхом разнесся по пустому помещению.

Михаил поднял голову. У него было лицо человека, который видел слишком много — глубокие морщины, седые волосы, сломанный нос, который он не стал править после той аварии. В глазах его была пустота, но не тупая — а острая, как лезвие бритвы.

— Кто ты? — спросил он хрипло. — Журналист? Пришел посмотреть на падшего чемпиона? Ну, смотри. Вот он я. Весь как на ладони. Красивый, да?

— Я не журналист, — сказал Ворко, присаживаясь на корточки напротив него. — Я хочу тебе предложить работу.

Михаил засмеялся — сухо, с кашлем. — Работу? Ты видишь, где я живу? Какую работу мне можно предложить? Мыть туалеты? Нет, спасибо. Я лучше буду пить этот спирт и вспоминать, как я обгонял всех этих козлов на трассе.

— Я хочу, чтобы ты проехался со мной, — спокойно сказал Ворко. — Один раз. Всего один заезд. Я дам тебе машину, которую ты заслуживаешь. Я дам тебе шанс почувствовать скорость снова. А после этого ты сможешь умереть спокойно.

Михаил замер. Он перестал водить пальцами по рулю и уставился на Ворко так, будто увидел призрака. Его губы дрогнули.

— Ты это серьезно? — прошептал он. — Ты дашь мне машину? Настоящую?

— Настоящую, — кивнул Ворко. — «Порше 911 Турбо». Ты знаешь эту модель, Михаил. Ты мечтал о ней всю жизнь. Я дам тебе проехать на ней один раз, и ты почувствуешь, что такое скорость. Но есть одно условие...

Михаил сглотнул. Его руки дрожали — впервые за долгие годы они дрожали не от алкоголя, а от адреналина.

— Какое условие? — спросил он.

— Ты должен будешь умереть, — сказал Ворко, глядя ему прямо в глаза. — Но перед смертью ты проедешь этот заезд. Твой последний заезд. И ты умрешь как гонщик, а не как бомж в грязном ангаре. Ты согласен?

В ангаре повисла тишина. Слышно было только, как ветер свистит в щелях между ржавыми листами железа. Михаил смотрел на Ворко, и в его глазах медленно зажигался огонь — тот самый огонь, который горел в нем, когда он выходил на старт тридцать лет назад.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Ты говоришь о смерти так, будто это гонка. Будто это финишная прямая. Но знаешь... я согласен. Я согласен, потому что за последние пятнадцать лет я не чувствовал себя живым ни разу. А ты даешь мне это чувство. Ты даешь мне вернуться на трассу. Спасибо тебе.

Ворко улыбнулся. Он знал, что Михаил согласится. Он знал, что человек, который потерял всё, согласится на любой шанс вернуться к тому, что он любил. И этот шанс он ему даст. Но цена будет страшной — он это знал. И он был готов заплатить.

Сегодня, в субботу, Ворко подъехал к ангару на «Ауди» и забрал Михаила. Чемпион был чистым — он выбрил щетину, надел старую кожаный комбинезон, который хранил в мешке как реликвию. Он пах потом и дешевым мылом, но его глаза горели. Они светились предвкушением, как у ребенка перед Новым годом.

— Куда мы едем? — спросил Михаил, садясь на пассажирское сиденье.

— На трассу, — ответил Ворко. — Но сначала — за машиной.

Они поехали в элитный район, где Соболев держал свой гараж. Ворко знал, что сегодня у Алексея ночные гонки на трассе «Москва-Петербург», и его «Порше» будет стоять в гараже до вечера. Он знал, что ключи от машины хранятся в сейфе, код от которого Соболев записал в своем телефоне, а телефон он забыл вчера в фитнес-клубе. Ворко был там. Он скопировал данные с телефона за полторы минуты, пока Соболев принимал душ. И код сейфа теперь был у него.

Они остановились у гаража. Ворко набрал код, открыл дверь и вошел внутрь. «Порше 911 Турбо» стоял под чехлом, сияющий, как игрушка в магазине. Михаил замер на пороге, глядя на машину, и у него перехватило дыхание.

— Это она, — прошептал он. — Я видел её в журналах. Никогда не думал, что сяду в такую.

— Садись, — сказал Ворко, открывая водительскую дверь. — Твоя очередь.

Михаил сел за руль. Его руки легли на кожаное рулевое колесо, и он закрыл глаза. Когда он открыл их, в них стояли слезы. Слезы радости, боли, тоски и надежды — всё это смешалось в одну мутную жижу, которая выступила на его ресницах.

— Какой запах, — выдохнул он. — Это лучший запах в мире. Запах победы.

Ворко сел на пассажирское сиденье и достал планшет. — Мы поедем на трассу. Ты будешь гнать на скорости триста километров в час. Ты будешь делать то, что умеешь лучше всего. А когда гонка закончится... я выполню свою часть уговора.

Михаил кивнул. Он завел двигатель. «Порше» зарычал, как живое существо, и этот звук разнесся по гаражу, заставляя стены вибрировать. Ворко никогда не любил машины, но сейчас он понимал — это музыка. Это тот же адреналин, который он чувствовал в операционной, когда боролся за жизнь пациента. Только Михаил боролся за смерть.

Они выехали на трассу. Ночь была темной, безлунной, и фонари проносились мимо, как огненные пунктиры. Михаил вел машину так, как будто она была продолжением его тела. Он не нажимал на педали — он сливался с ними. Он не поворачивал руль — он танцевал с ним. Его лицо стало другим — оно просветлело, разгладилось, и Ворко увидел в нем того молодого чемпиона, который улыбался с фотографий сорокалетней давности.

— Ты чувствуешь это? — крикнул Михаил поверх рева двигателя. — Это жизнь! Это настоящая жизнь! Как же я по ней скучал!

— Чувствую, — ответил Ворко, и в его голосе была странная мягкость. — Ты заслужил этот момент, Михаил. Заслужил.

Они мчались по трассе, обгоняя машины, как они стояли на месте. Стрелка спидометра дошла до отметки триста двадцать, и Ворко почувствовал, как его собственное сердце начинает биться быстрее. Но это был не страх. Это было восхищение. Он смотрел на человека, который был мертв внутри пятнадцать лет, и видел, как тот оживает за рулем. И в этот момент он понял, почему он выбрал именно Михаила — не просто как расходника, а как инструмент мести. Он хотел, чтобы Соболев знал: его убил тот, кто был лучше его. Его убил настоящий гонщик.

Через час они остановились на пустынном участке трассы, где Ворко заприметил заброшенную заправку. Он велел Михаилу заглушить двигатель.

— Выходи, — сказал он. — Мы на месте.

Михаил вышел из машины. Он дрожал, но не от холода — от переизбытка эмоций. Он обнял капот «Порше», поцеловал его, как целуют любимую женщину.

— Спасибо тебе, — сказал он, повернувшись к Ворко. — Ты не знаешь, что ты для меня сделал. Ты вернул меня в ту секунду, когда я был на вершине. Теперь я могу умереть счастливым.

Ворко кивнул. Он открыл багажник и достал свой металлический кейс. Михаил увидел его и не удивился. Он знал, чем это закончится. Он знал с того самого момента, когда Ворко произнес слово «смерть» в ангаре.

— Ты хочешь, чтобы я умер здесь? — спросил Михаил. — На этой заправке? Без людей? Без зрителей?

— Ты умрешь так, как умирают гонщики, — сказал Ворко, открывая кейс. — В борьбе. Ты умрешь, не сдавшись. Я дам тебе этот шанс.

Михаил посмотрел на скальпели, на зажимы, на шприцы и улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются люди, которые знают, что завтрашнего дня не будет, и это знание их освобождает.

— Давай, — сказал он. — Я готов.

Ворко начал операцию. Он не привязывал Михаила к столу — он не видел в этом необходимости. Бывший гонщик лежал на капоте «Порше», вытянув руки вдоль тела, и смотрел на звезды. Его дыхание было ровным, спокойным, и Ворко снова услышал в тишине голос Аркадия, который пел колыбельную. Но сейчас этот голос был тише. Потому что музыкой была машина, которая стояла под ним.

— Ты знаешь, — сказал Михаил, пока Ворко вкалывал ему лидокаин, — я всегда думал, что умру на трассе. В аварии. С треском. С огнем. А умру я на капоте машины своей мечты. Это даже лучше. Это как финишная ленточка. Только я не буду её разрывать — я через неё проеду.

— Заткнись, — сказал Ворко, но голос его дрогнул. — Ты мешаешь мне работать.

Он начал с правой руки. Разрез был чистым, ровным, почти идеальным. Кровь выступила, но Ворко быстро пережал артерии. Михаил не стонал. Он только чуть сжимал зубы, когда скальпель касался кости. Он был сильным — настолько сильным, что Ворко почувствовал уважение. Он редко уважал своих жертв. Но этого — уважал.

— Ты был великим, — сказал Ворко, отрезая кисть. — Ты проиграл не из-за слабости. Ты проиграл из-за жестокости судьбы.

— Нет, — прошептал Михаил. — Я проиграл из-за того, что поверил, что я непобедим. Это моя ошибка. И я плачу за неё. Каждый день.

Ворко перешел к левой руке. Он работал медленнее, чем обычно — он хотел продлить этот момент. Не из садизма. Из уважения. Он хотел, чтобы Михаил запомнил каждую секунду своей последней гонки, даже если эта гонка была на капоте машины.

Через два часа руки были отсечены. Они лежали рядом, на крыше «Порше», в идеальном порядке — как части пазла, который больше никогда не соберется. Ворко перешел к ногам. Он отрезал их по колено, аккуратно, как отрезают крылья у птицы. Кровь текла ручьем, окрашивая капот в багровый цвет, и Ворко мысленно представил, как это будет выглядеть для полиции — «Порше» Соболева, весь в крови, с телом без конечностей, а в его ротовой полости — ДНК Алексея. Идеальная композиция.

Михаил смотрел на звезды. Он уже почти не чувствовал боли — только прохладу ночного воздуха и металлический запах крови. Он улыбался. Его лицо было спокойным, как у человека, который видит финишную черту.

— Я еду, — прошептал он. — Я чувствую, как машина несет меня вперед. Как ветер в лицо. Как адреналин. Это так хорошо... так хорошо...

Ворко взял шприц со спермой Соболева. Он поднес его к лицу Михаила и влил жидкость ему в рот. Михаил сглотнул, не открывая глаз. Он продолжал видеть свою трассу.

— Теперь финиш, — сказал Ворко и поднес скальпель к его горлу.

— Да, — выдохнул Михаил. — Финиш. Я прошел его. Я прошел его...

Ворко перерезал горло. Кровь хлынула горячей струей, заливая капот, заливая руки Ворко, заливая его лицо. Он стоял, не двигаясь, и смотрел, как жизнь уходит из человека, который был легендой. И в этот момент он почувствовал — впервые за долгое время — что-то похожее на грусть. Не на жалость. На грусть. Потому что он убил не просто расходника. Он убил чемпиона. Он убил человека, который подарил ему последний заезд.