Кто-то дышит в стене

Прохор Ильич поднялся, вытер руки о полотенце, которое всё ещё торчало из кармана с самого вечера, и посмотрел на Матвея так, как смотрят на человека, с которым придётся теперь иметь дело куда дольше, чем предполагал вечер знакомства.

— Связи нет, паром не придёт раньше полудня из-за шторма, — сказал он. — Это значит, следующие часов пятнадцать мы одни с этим домом.

Матвей кивнул, посмотрел на рассыпанные бумаги, на портфель, потом снова на тело, и в этом взгляде было заметно, как в голове человека, привыкшего работать с документами, что-то уже начинает выстраиваться в вопросы.

— Тогда начнём с того, что было в этом портфеле, — сказал он.

Прохор Ильич мог бы взять это на себя сам, дом был его домом дольше, чем Матвей вообще знал о его существовании, но он тут же понял, почему не станет спорить: свой человек в такой ситуации годится вести хозяйство и утешать соседей, а не собирать показания, потому что свой человек уже пристрастен, хочет он того или нет. А этот чужак с планшетом привык методично сортировать чужие бумаги и чужие слова именно потому, что ни один из здешних людей не был для него своим. Пусть лучше вопросы задаёт тот, кому нечего терять от ответов.

Он смотрел на дверь девятой квартиры, которую отсюда, с площадки, не было видно, но которую он чувствовал так же ясно, как чувствовал вес фонарика в руке. И думал о том звуке из вентиляции, который час назад показался ему просто необычным, а теперь начинал казаться чем-то, что дом пытался сказать заранее, просто на языке, который никто не потрудился выучить вовремя.

Глава шестая

Гостиную у Тумановых превратили во временный штаб, потому что это была единственная комната достаточно большая, чтобы вместить всех десятерых жильцов сразу, не считая Прохора Ильича, который встал у двери и не сел за весь следующий час.

Дом ещё не отошёл от того, что произошло. Ия трижды спрашивала, будет ли чай, хотя чайник уже кипел у неё на глазах. Марк Аркадьевич зачем-то принёс с собой одну из своих карт и держал её на коленях, не разворачивая, просто чтобы руки были заняты чем-то привычным. Роза дважды начинала говорить про погоду, про то, что барометр никогда ещё так не падал, и обрывала себя на середине фразы, будто вспоминала, что сейчас не время для разговоров о погоде, и тут же снова к ним возвращалась, потому что о другом говорить было ещё страшнее. Геннадий Осипович, обычно словоохотливый с гостями, замкнулся почти полностью, отвечал односложно и старался не смотреть в сторону лестницы. Стелла, наоборот, не могла остановиться, рассказывала одну и ту же историю о находке тела три раза подряд, каждый раз чуть иначе, будто надеялась, что один из вариантов окажется менее страшным, чем случившееся на самом деле.

Матвей разложил на столе то, что удалось собрать с рассыпанных ступеней: часть бумаг из портфеля, размокших от сквозняка на площадке, часть залитых воском, потому что кто-то из первых прибежавших уронил свечу в панике. Воск успел застыть неровными каплями, шершавыми на ощупь, и когда Матвей попытался отделить слипшиеся листы, один из них порвался по линии застывшего потёка, словно дом сам решил, где провести границу между тем, что можно прочитать, и тем, что уже не восстановить. Полного порядка страниц восстановить не удалось, но акт о ремонте, тот самый, о котором нотариус говорил ему час назад, лежал среди прочего почти целым, только с оторванным нижним углом.

— Нужно понять, кто где находился между половиной девятого и без четверти десять, — сказал Матвей, стараясь говорить так, чтобы это прозвучало как просьба, а не как допрос, хотя по сути было именно допросом. — Не потому, что кто-то из вас подозревается. Просто чем точнее мы восстановим час, тем быстрее полиция сможет во всём разобраться, когда доберётся сюда.

— Полиция доберётся не раньше завтрашнего дня, — заметил Марк Аркадьевич, картограф, не поднимая взгляда от своих рук. — А до тех пор придётся разбираться нам самим, хотим мы того или нет.

— А рация Геннадия Осиповича? — спросила Стелла. — Разве нельзя вызвать кого-то прямо сейчас?

— Она принимает сводки с материка, погоду, движение судов, — ответил Геннадий Осипович, не поднимая головы. — Двусторонней связи с берегом у неё нет уже лет пять, антенну на мысу так и не восстановили после позапрошлого шторма. Слышать я слышу. Ответить мне некому.

Никто не стал спорить с этим замечанием, хотя по лицам было видно, что мысль эта нравится ещё меньше, чем сама причина, по которой она возникла.

Прохор Ильич начал первым, коротко, без лишних деталей: проверял щиток, спускался в котельную, поднимался обратно, заходил на первый этаж к Ие насчёт сквозняка. Не упомянул ни голоса на лестнице между шестым и седьмым, ни Феликса не в свою смену: два голоса без лиц и без слов легко превратить в обвинение, стоит произнести их вслух при десяти испуганных людях, а обвинение, брошенное зря, липнет к человеку крепче правды. Пока он ещё не был уверен, что услышанное вообще имеет отношение к делу, а дом слишком давно приучил его не бросать слова, которые потом трудно будет забрать назад.