Путь к себе

Счастье переполняло. Все мы с невероятной любовью и нежностью смотрели на нашу Мариночку, завернутую в яркую пелёнку с красными цветочками. Из коридора доносились возбужденные событием голоса: больница была маленькая, общая, и новость разлетелась быстро.

На следующий день Лёша привёз телеграмму от моей мамы - она поздравляла и благословляла нас.

Марина своим рождением всех примирила!

Если оглянуться на прошлое, то нужно признать: мое первое, неудачное и страшное замужество посекло в кровь всю мою семью — маму, братьев, бабушку.

Сбежать с ребёнком на руках было выстраданным решением. Решением, принятым тогда, когда чувствуешь себя загнанной в угол собакой, на которую со всех сторон замахнулись палками!

Но всё это, слава Богу, осталось в прошлом.

Впереди- только счастье!

Черная птица. Глава восьмая.

Наступила зима. Но в нашем маленьком срубовом доме всегда было тепло и уютно, несмотря на то, что печь топилась практически круглые сутки!

Сибирь — красивый и суровый край. Край с большой и тяжёлой историей, через который прошли миллионы судеб. В те годы в тайге ещё не зарос Екатерининский тракт, по которому когда-то гоняли ссыльных.

Однажды в наш домик прилетела чёрная птица — в почтовом ящике обнаружилось письмо. Нашёл!.. Этот человек без моральных устоев, поднимавший руку на беременную жену, протянул свою лапу и попытался разрушить наше юное счастье.

Лёша читал это послание, и на его обычно добром лице ходили желваки. Я замерла в ужасе. Никитка, очень тонко чувствовавший моё состояние, обнял меня за ноги и таращил свои глазёнки на отца (да, отца!).

Сколько грязи было в том письме! Как же тот человек старался уничтожить, раздавить женщину, которой когда-то клялся в любви и которая дала жизнь его семени.Да, именно семени, потому что сын - мой и только мой!

Наконец послание закончилось и полетело в топку, где и сгинуло. Лёша взглянул на нас и сказал, нежно улыбаясь:

— Ну что притихли, мои? Будем чай пить?

Подготовка к новогодним праздникам в счастливой семье — это особенное настроение, ожидание чуда и волшебства!

Лёша с Никитой и нашим грозным псом Боем сходили в лес (точнее, прямо за наш огород) и принесли красивую ёлочку, которая благоухала живой смолой и морозом.

Надо сказать, это не очень хорошая традиция — срубать живые деревья, но что было, то было!

Установив ёлочку во влажный грунт, мы весело, всей семьёй нарядили нашу красавицу. Даже маленькая Маришка помогала нам, то и дело звонко подпевая :

- На, на, на!

В один из послепраздничных дней, когда Лёша был на работе, наша дверь открылась и впустила моего старшего брата с женой! Я бросилась их обнимать, и из груди вырвались рыдания — только в этот момент я поняла, как же сильно соскучилась по ним, по своим родным людям!

Быстро пролетели праздники. Гости, довольные тем, что сестра счастлива, улетели домой, но в моей душе поселилась такая крепенькая тоска !

Не зря говорят, что счастливые часов не наблюдают! Так было и в нашей семье.

Солнечных дней становилось всё больше, и даже в сорокаградусный мороз на пригорках уже подтаивал снег. Хвойный лес сиял, усыпанный инеем, словно яркими бриллиантами!

И вот в один из таких дней в наш дом прилетела страшная весть — умерла моя любимая бабушка. Она, без преувеличения, была мне второй мамой. Бабушка рассказывала мне — нет, не сказки — истории о своей настоящей жизни. О том, как они с мужем и маленьким сыном уходили от страшного голода на Украине; как по пути едва не лишились сына, который свалился в глубокий, заросший травой овраг. Как за ними гнались киргизы и грозили порубить, крича: «Секир-башка!» Учила меня старинным песням, например: «Как служил солдат службу русскую...».

Бабушка, с которой я рассталась на самой трагической ноте своей жизни

Мы спешно засобирались на мою родину, тогда еще не зная, что это — начало конца.

Весна уже шла полным ходом по моей родине, и весенние звонкие ручьи весело бежали, размывая оставшийся снег!

Похороны бабушки прошли тихо...

Настало время живым подумать о живых! Мама познакомилась с Лёшей, и они поладили друг с другом. После моего первого опыта это обстоятельство было особенно важным! Я так думала в то время.

Как же хорошо дома! Как же не хочется уезжать... Казалось, если бы не оставили Никитку с бабушкой Ульяной, ни за что бы не поехала обратно!

В последний день перед отъездом заявился мой первый муж. Вместо меня к нему на встречу вышел Лёша. Несмотря на мои опасения, он вернулся целым и невредимым, заявив радостно: «Пообещал написать отказную от сына!»

Сердце замерло, а в голове на мгновение воцарилась звенящая пустота. Отказная?

Неужели всё может решиться так просто, одним росчерком пера на листе бумаги?

В тот момент мне показалось, что с моих плеч свалилась огромная, давящая скала.

Прошлое, которое камнем тянуло меня назад, вдруг само сделало шаг в сторону.

Я смотрела на Лёшу, и внутри росла волна огромной благодарности. Он не просто защитил меня от неприятной встречи — он молча, без лишних слов, взял на себя решение проблемы, которая казалась мне неразрешимой.

Именно тогда, в тот весенний день, я окончательно поверила: рядом со мной мужчина, на которого действительно можно опереться.

Но радоваться в полную силу мешал тихий, едва слышный голосок интуиции. На обратном пути, под стук вагонных колес, я то и дело возвращалась мыслями к этой сцене.

Я слишком хорошо знала своего первого мужа, чтобы поверить в его внезапное благородство. «Действительно ли он откажется от сына или это просто уловка?»

- этот вопрос неотступно следовал за мной, смешиваясь с весенним шумом ручьев моей родины, которую мне так не хотелось покидать.

Мы возвращались обратно, к сыну и к нашей новой жизни, еще не подозревая, какие испытания на самом деле готовит нам судьба и какую цену придется заплатить за этот призрачный покой.

Дмитрий

глава девятая

Вернувшись домой после встречи с

Алексеем, Дмитрий шаткой походкой подошел к ведру с водой. Схватил ковшик и начал жадно, захлебываясь, пить. Вода текла по подбородку, заливая воротник рубахи, но это его только злило.

— Гадина... Убью! — прорычал он и со всей силы запустил пустой ковшик в стену.

Оцинкованный металл жалобно звякнул, отскочив на пол.

На шум из соседней комнаты, перепуганно озираясь, вышла мать.

— Дима, что случилось? Ты заболел?

Но стоило ей сделать шаг навстречу, как она поняла: сын пьян до невменяемости. Мать резко отшатнулась. Она слишком хорошо знала повадки своих мужчин — сначала покойного мужа, теперь вот сына. После таких их «загулов» ей не раз приходилось повязывать платок пониже, чтобы скрыть от соседей синяки!

— Эта сука мужика привезла! - Диму трясло от ярости, кулаки сжимались сами собой. -

Сына моего усыновить хочет?! Убью!

Подвернувшаяся на свою беду табуретка с грохотом полетела в стену, расколовшись на щепки. Зло хлопнув дверью, Дмитрий выскочил во двор и зашагал вдоль по плохо освещенной улице, куда глаза глядят. Ночной воздух не трезвил, а только раздувал обиду и злость. Ему нужно было выпить еще, заглушить эту удушающую ярость, но карманы были пусты.

Устав бродить, он заметил тусклый свет в окне одинокой избушки на окраине. Дима знал, что здесь живет беззащитная одинокая старушка. Решительно, без стука, он толкнул незапертую дверь и вошел в сени.

В доме было тихо, пахло сухими травами и парным молоком. На свое счастье, хозяйка в это время отлучилась в сарай доить корову.

Дмитрий воровато огляделся. Пьяный взгляд зацепился за старенькую деревянную шкатулку, стоявшую на комоде под зеркалом.

Он рванул крышку - внутри лежали свернутые в трубочку рубли. Дима сгреб чужие сбережения в карман, перевернув шкатулку, и бросился вон.

Вот только богатство было невелико,

а деревенские законы суровы: здесь на одном конце деревни подумают, а на другом уже всё знают.

Старушка, вернувшись и обнаружив пропажу, сразу побежала к участковому, который жил на соседней улице. Пьяного, злого Диму с деньгами в кармане взяли тепленьким прямо у местного магазина.

Уже утром Дмитрий ехал в милицейском

УАзике, угрюмо глядя на мир через зарешеченное окошко. Его ждал новый,совсем не призрачный путь!

Там где речка , речка Бирюса

глава десятая

«Дом - милый дом! Маша с удивлением обнаружила, что сильно соскучилась по своему новому гнездышку. А уж по Никитке — и словами не передать! Правда, новость о том, что сынок у бабушки хлебнул вместо компота синьку, не на шутку её испугала. Но Никитка был весел, бодр и чувствовал себя прекрасно.

Перед самым отъездом Маша занималась побелкой к Пасхе, но известие о смерти бабушки заставило бросить всё на полпути. Едва улеглись первые эмоции от долгожданной

встречи с сыном, как она снова засучила рукава и принялась наводить порядок.

Надо сказать, Маша выбеливала весь дом к каждому большому празднику, а кухню — и вовсе каждую неделю!

Наверное, подсознательно пыталась доказать окружающим.смотрите, какая я работящая да неутомимая!

Так и полетели дни в бесконечных заботах и хлопотах. С утра до вечера: дома убрать, постирать, огород прополоть, воду из колодца ручным насосом накачать. В свои двадцать три года Маша заметно изменилась — лицо и руки потемнели от солнца и работы, у глаз залегли первые изящные морщинки.

Матушка Сибирь... Тайга - кормилица! Какими щедрыми дарами одаривала она людей, но и спрашивала строго за любое неуважение к своим законам. Правила её были просты: "Бери, но не ломай; жги, но гаси".

Однако люди, беспечные в своих поступках, то и дело нарушали эти негласные заповеди. И тогда тайга горела. Почти каждое лето она полыхала, окутывая тяжелым, едким дымом окрестные селения и угрожая огнем.

А уж за убитых зверей - особенно за матерей - спрос у природы был особый.Правда, расплачиваться за чужую жестокость порой приходилось совершенно другим людям

Зато к тем , кто шел с добром и не ленился, тайга была невероятно щедра. Угощения её были богатыми: малина, черника, голубика, брусника, клюква, калина — всё запасали впрок!

А грибов было такое разнообразие, что хоть косой коси!

А какие там были сенокосные луга! Трава по пояс, а аромат стоял такой, что невозможно надышаться.

Маша с особым удовольствием и усердием косила эту сочную траву ручной косой, ничуть не отставая от Лёши, - заготавливала сено для родительской коровы.

Лёша работал на лесовозе.

Иногда Маше удавалось вырваться с ним в ночную смену, и она с особым, ни с чем не сравнимым удовольствием возила хлыстовой лес на огромном,ревущем КрАЗе!

За этими трудами быстро пронеслись лето, осень и зима. Моя мама меж тем в каждом письме звала нас переехать к ней ближе. Меня, конечно, нестерпимо тянуло к материнскому крылу, да и Лёша был в общем-то не против. Но он поставил лишь одно жесткое условие: поедем не к тёще, а туда, где обосновался мой брат. Это было далековато от мамы, но все же не так критично, как из Сибири

Уже гораздо позже, спустя годы, я поняла истинную причину этого условия

И мы начали собираться в путь.

Наши друзья, крёстные Маришки, очень огорчились.Да и нам самим было невыразимо тяжело с ними расставаться - наша дружба была редкой, искренней и настоящей !

«Существует поговорка: "Три раза переехать — всё равно что один раз погореть". И это истинная правда! Всего с собой не заберёшь. Вещи раздавались соседям, отдавались за бесценок, и лишь самую малую, самую ценную часть нам удалось вместить в железнодорожный контейнер.

Но самым печальным и болезненным для всей нашей семьи стало расставание с верным псом Боем. Мы все плакали навзрыд. Именно тогда я впервые в жизни увидела, как плачут собаки - настоящими, горькими слезами

Уезжая, мы горячо обещали друзьям и близким, что каждый год будем приезжать сюда в отпуск. Но судьба распорядилась иначе . Лёша вернулся на родину лишь однажды - на похороны отца.Я же не приехала больше никогда.

Впереди нас ждало новое место жительства, незнакомые люди и совершенно чужие законы жизни. Всё это лавиной обрушилось на нас, подвергнув нашу молодую семью первому по-настоящему жёсткому испытанию...»

Вкладка 11

Царапина на очках.

Глава одиннадцатая.

Я выросла в суровом степном крае, где земля никогда не прощала лени.

С самого детства на примере родителей я твердо усвоила, что в наших краях народные поговорки «Что посеешь — то и пожнёшь» и «Как потопаешь

— так и полопаешь» были не просто красивыми словами, а единственным законом выживания. Степь требовала характера, и авторитет здесь измерялся исключительно честным, тяжелым трудом.

Мой брат Владимир был как раз из такой породы — человек удивительно работящий, кремнёвой ответственности и высокой требовательности к себе и окружающим.

К нашему приезду он уже успел заработать в совхозе «Пересвет» безупречную репутацию. Именно его имя стало для нас спасительным билетом: под своеобразный «кредит доверия» к Володе руководство совхоза выделило нашей семье трехкомнатную квартиру в только что построенном доме .

Впрочем, слово «квартира» тогда звучало слишком громко. Наше новое жилье представляло собой поистине печальное, даже пугающее зрелище. Переступив порог, мы замерли от растерянности: вокруг высились голые, серые оштукатуренные стены, от которых веяло сыростью и цементной пылью.

В доме не было ни межкомнатных дверей, ни оконных рам — в пустых глазницах проемов завывал степной сквозняк.

Даже под ногами крылась проблема: пол зловеще прогибался и скрипел. При поспешном строительстве плотники бросили сырые, совершенно необработанные доски, из которых все еще липкими слезами выделялась смола, а между плахами уже чернели глубокие щели.

И всё же, несмотря на эту разруху и понимание, какой колоссальный ремонт нам предстоит, в груди сладко защемило. Сердце колотилось от безумной, чистой радости: пусть без окон и дверей, но это был наш собственный, защищенный от всего мира уголок.

Лёша сразу же устроился в совхоз. Посевная страда была в самом разгаре, поэтому дома я видела его редко, и то лишь глубокой ночью. Вся забота по нашему обустройству мёртвым грузом легла на мои плечи. Я обивала пороги руководства, выбивая стройматериалы и требуя устранить недоделки в квартире, умоляла распахать нам хотя бы клочок земли, ведь драгоценное время для посадок стремительно уходило.

Спасибо моей маме

— она забрала детей к себе на время этого хаоса.

Тяжело, со скрипом, но дела продвигались. Кое-как обустроив одну комнатку, мы съехали от брата в свой дом, чем их, признаться, сильно порадовали - и это было понятно.

Я смертельно уставала и морально, и физически.

Лёша приходил с поля грязный, измотанный и постоянно жаловался: на людей, на тяжёлую работу, на несправедливое начальство.

Какое-то время я находила в себе силы поддерживать и успокаивать его, пока сама не дошла до глухого, звенящего предела.

— Да сколько можно ныть?! — в сердцах, сорвавшись на крик, выдохнула я однажды вечером.

Лёша от неожиданности округлил глаза и даже слегка отшатнулся, будто я его ударила.

Наверное, именно в тот самый миг на ровной доселе линии нашей совместной судьбы прочертилась первая, еще едва заметная глазу трещинка.

Но, как говорится, милые бранятся - только тешатся. А мы всё еще, вопреки всему, оставались милыми. Общая постель быстро примирила, усыпила гордость и снова сблизила нас.

Интенсивная, изматывающая до седьмого пота работа продолжалась и у Лёши, и у меня. Приехавший наконец совхозный трактор наспех вспахал участок возле дома, оставив после себя уродливое месиво.

Он вывернул наружу огромные, спрессованные, каменные валуны суглинистой земли. Нам не дали мягкой пашни — мне в буквальном смысле слова пришлось брать в руки топор и вручную разбивать эти тяжелые глыбы, чтобы хоть как-то измельчить почву под посадку.

Одновременно с этим в квартире началось возведение отопительных печей — в те годы центрального тепла в совхозе не было, все выживали печным отоплением.

Чтобы мастер не простаивал и дело двигалось быстрее, я включилась в процесс: надрываясь

тяжестью, подносила печнику ведра с вязким раствором и таскала шершавые кирпичи.

Наконец многострадальная земля была готова Но тут же выросла новая беда: участок нужно было срочно огородить.

Стоило промедлить пару дней, и бродячая деревенская птица вместе со скотиной мгновенно вытоптали и уничтожили бы все наши будущие всходы.

Я почти умоляла Лёшу отпроситься в совхозе хотя бы на один день, помочь. Но он даже пытаться не стал, угрюмо отрезав: «Не отпустят, работы много».

Он всё решил за двоих.

И тогда в один из дней, с раннего утра и до самой ночи, я в одиночку вышла ставить этот забор. Сама, женскими руками, отгородила участок десять на двадцать метров. Откуда только силы брались: натаскала и кое-как вкопала тяжелые деревянные столбы, вручную, до кровавых мозолей, напилила доски, приколотила их... К вечеру я устала так смертельно, что в ушах стоял сплошной тонкий звон, а руки мелко дрожали.

По злой иронии судьбы сильный порыв степного ветра и Лёша явились одновременно.

Поскольку вкопанные мною в суглинок столбы были слабо укреплены, а парусность у наглухо сбитого забора вышла большая, стена не выдержала. Вся моя дневная работа, весь мой непосильный, вытягивающий жилы труд с глухим грохотом повалился на землю — прямо у него на глазах.

Алексей замер на секунду. А потом, согнувшись пополам, захохотал до слез. Ему было искренне, безудержно смешно.

А я стояла посреди этого внезапного краха, смотрела на поваленные доски и молча, беззвучно плакала — от дикой, свинцовой усталости и разрывающей душу, несправедливой обиды.

Именно в этот момент с моих глаз впервые упали розовые очки. Упали и, звякнув о камни, слегка треснули, пустив глубокую царапину по стеклу. Но я упрямо подняла их с земли, вытерла краем подола и снова водрузила на место, заставляя себя верить,что все еще можно исправить.

Вкладка 12

Глаза боятся , а руки делают !

Глава двенадцатая.

Вопреки всему наши дела понемногу продвигались вперед.

Лёша в итоге сам поставил забор — правда, уже не мой, а свой собственный.

Работал он наспех: выбирал тонкие доски разной длины и приколачивал их к перекладинам как придется, без всякого выравнивания, в надежде потом пройтись бензопилой по верхушкам готового забора.

Но сырую древесину на солнце быстро повело дугой, доски начали упрямо отыгрывать назад, и в итоге этот кривой, разнокалиберный забор стоял долгие годы как бельмо на глазу, напоминая о его отношении к дому.

Тем не менее, загородка была, и я наконец-то посадила огород. Жена брата щедро выделила мне кое-какую кое какую рассаду. Когда тонкие зеленые стебельки укоренились и дружно пошли в рост на отвоеванной у суглинка земле, на душе у меня впервые за то время стало спокойнее.

Надо сказать, что сам совхоз в те годы был удивительно процветающим, крепким и благоустроенным. Вокруг раскинулись два огромных, ухоженных фруктовых сада, которые весной взрывались бело-розовым цветением, а само село ласково огибала тихая, полноводная речка, в камышовых заводях которой водились крупные, ленивые щуки.

Наш новый дом стоял прямо на её высоком, обрывистом берегу, откуда открывался потрясающий вид на бескрайнюю степь.

В поселке имелась своя большая средняя школа, и именно это радовало меня больше всего на свете.

Смотря на её окна, я с облегчением думала: теперь моим детям не придется повторять мой собственный тяжелый путь и с малых лет тосковать по дому, мучаясь в интернатах вдали от родительского тепла.

Были здесь и свой уютный детский садик и больница, и добротный, просторный Дом культуры, где по вечерам крутили кино.

Сам поселок всегда оставался образцово чистым, а весной и летом буквально тонул в зелени и благоухал цветущими насаждениями. Казалось, живи да радуйся.

Но тут в наш дом пришла новая беда. Наспех открывая очередную банку с краской для ремонта, я сильно, до кости, полоснула по руке ржавым краем жести. Сначала в суматохе дел не придала этому особого значения — замотала какой-то тряпкой и пошла работать дальше.

Но инфекция не заставила себя ждать: через несколько дней вся кисть зловеще распухла, посинела и начала гореть изнутри пульсирующей болью.

В местной больнице хирург вскрыл нарыв и обработал рану. Всё,слава Богу обошлось!

Однако за этой черной полосой сразу последовало новое испытание: вскоре выяснилось, что я беременна.

Узнав об этом,Лёша тут же встал на дыбы. Он был категорически, яростно против рождения ребенка - лишний рот и новые хлопоты в его планы не входили.

Защитить себя мне было нечем, и под его жестким давлением мне пришлось сделать аборт.

Жена моего брата, работавшая фельдшером и видевшая всю мою изможденность, решила сама серьезно поговорить с Алексеем о том, что нужно предохраняться.

На что он с сытой мужской наглостью грубо отрезал:

— Еще чего! Я не буду этого делать! Пусть сама думает.

Современным женщинам, выросшим в эпоху интернета, вряд ли понятна такая дремучая дикость. Сейчас доступно море информации и любых средств, чтобы не калечить свое здоровье. А тогда, особенно в глухой сельской местности, всё было иначе - стыдно, темно и беспощадно к женщине.

Но вскоре настало долгожданное, великое событие, которое затмило все обиды: мы наконец-то привезли домой Маришку с Никиткой.

Едва в комнатах зазвучали их звонкие голоса и топот маленьких ног, как застоявшаяся жизнь мгновенно заиграла живыми, теплыми красками!

Ради детей мы сгладили все бытовые шероховатости, притерлись друг к другу.

Глядя на то, как они засыпают в своих кроватках, я верила: впереди нас ждет только счастье.

К осени мы прочно, по-крестьянски обзавелись крепким хозяйством: у нас во дворе уже важно мычали две коровы, в загоне хрюкала пара поросят, а по двору суетились куры.

Урожай в огороде, хоть и был скромным для первого года, но всё же удался

— пахли свежестью пузатые огурцы и упругие помидоры.

В совхозе мы недорого докупили мешки с картошкой и капусту на зиму.

К тому же Лёша оказался заядлым, удачливым рыбаком. Наш стол частенько украшала свежая, пахнущая речной тиной щука с золотистой корочкой. Все были сытые, довольные, а главное - в тепле своего дома .

.Время от времени, длинными осенними вечерами, в мою душу еще заползал липкий страх — я вспоминала жуткие угрозы и обещания моего первого мужа-тирана. Но вскоре до меня дошла глухая молва из прошлых краев: его посадили. Эта новость обрушилась на меня как благословение — я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью, зная, что опасность далеко за решеткой.

Мы с Лёшей снова были счастливы. Но эта тишина, как оказалось позже, была лишь короткой, обманчивой передышкой перед новой, сокрушительной бурей.

Вскоре меня начали мучить сильнейшие, изнуряющие боли в позвоночнике.

Прострелы были настолько дикими и внезапными, что парализовали волю, а пару раз от резкой вспышки боли в глазах просто темнело, и я теряла сознание. Лёша в те черные дни взял весь быт на себя: работал,сам ухаживал за скотиной, безропотно готовил нехитрую еду.

В моменты острых приступов я превращалась в беспомощную куклу — не могла даже пошевелить пальцем ноги, не разрываясь от беззвучного крика.

Но жизнь не стояла на месте, нужно было зарабатывать, и вскоре мне подвернулась вакансия завхоза в нашей местной больнице.