Измена Долги мужа

Я вытащила из сумки блокнот, сняла резинку, пролистала до чистого листа. Мимо «купить Глебу кроссовки». Мимо «мамин день рождения — накрыть стол». Мимо всех списков той женщины, которой я была ещё позавчера.

Сверху, крупно, печатными буквами, я вывела: «ДОЛГ».

И ниже переписала из банковской распечатки первую цифру.

ГЛАВА 2.

Игорь стоял в кладовке спиной ко мне и переливал коньяк через воронку.

На нижней полке — початая бутылка за восемьсот рублей, из тех, что стоят в сетевом у кассы. В руках у него — пузатая, тяжёлая, из-под коньяка за восемнадцать тысяч. Я помнила её ещё с тех времён, когда содержимое соответствовало этикетке. А у ног стоял ящик, и в ящике горлышками вверх теснились ещё штук шесть таких же. Пустых. Дорогих. Чисто вымытых.

Я простояла в дверях, наверное, секунд десять. Он не слышал: лил аккуратно, по стеночке, чтобы не пенилось. Рука ровная, ни капли мимо. Опыт.

— Тебе посветить?

Он обернулся не сразу. Сначала долил до плечиков, поставил воронку на полку, закрутил родную пробку с золотым ободком. И только потом повернулся, спокойный, как продавец в отделе элитного алкоголя.

— О. Ты рано.

— Я вовремя, судя по всему. Что это, Игорь?

— Это? — Он оглядел бутылку у себя в руке с лёгким удивлением, точно она сама сюда запрыгнула. — Марин, вечером люди придут. Стас везёт инвестора, серьёзного человека, под наш проект. Ты же знаешь, как это устроено: встречают по бутылке.

— По одёжке встречают.

— Одёжка у нас тоже будет, — и он улыбнулся мне так спокойно, что захотелось стукнуть его этой самой бутылкой. Легонько. По этикетке.

Вот что добило меня по-настоящему: он не смутился. Ни на секунду. Люди, которых застали за таким, роняют воронку, прячут бутылку за спину, несут чушь. Мой муж принялся объяснять. С лицом преподавателя, у которого нерадивая студентка.

— Никто не отличит, Марин. Этот, по акции, вполне достойный, пять лет выдержки. А человек за столом видит этикетку. Человек пьёт этикетку, понимаешь? Сам напиток вторичен.

Человек пьёт этикетку. Столько лет я жила с философом и не знала.

— И давно ты... разливаешь?

— Что значит давно? — Он поставил бутылку к двум уже заряженным и стал прибирать воронку. — Это рабочая практика, все так делают. Ты просто не в теме, как устроены переговоры.

Я смотрела на воронку и вспоминала. Прошлый Новый год: я обыскала всю кухню, искала её для морса, а нашла потом здесь же, в кладовке, липкую изнутри, хотя варенье я в тот год не варила и морс до неё так и не доехал. Выходит, год. Как минимум год он стоит тут вечерами и переливает восемьсот рублей в восемнадцать тысяч. А я пью чай в соседней комнате и не задаю вопросов.

— Игорь. У нас долг размером с квартиру. Может, гостям сегодня налить правду?

Он закрыл кладовку и повернулся ко мне уже другим человеком: собранным, деловым, с интонацией совещания.

— Вот именно поэтому и нельзя. Пойми ты простую вещь: деньги идут к деньгам. Инвестор должен видеть, что у нас всё в порядке, иначе он не зайдёт в проект. Зайдёт — Стас закрывает долг передо мной, я закрываю банк, и через месяц ты эту историю не вспомнишь. Один вечер, Марин. Ты можешь один вечер мне помочь, а не топить?

И вот тут я промолчала.

Потому что в этой его схеме, стеклянной, дырявой, всё-таки жила наша квартира. Глебова комната, мой подоконник с фиалками, стена в детской с зарубками роста. Если ради неё надо один вечер улыбаться над переливным коньяком, я согласна и на два.

Дура была, конечно. Но это я сейчас знаю.

Меню на вечер я составляла по блокноту, как всегда. Открыла список продуктов, прикинула, вычеркнула горбушу, вписала курицу, потом вычеркнула и курицу. В итоге запекла мясо из морозилки, то, что берегла на день рождения Глеба. Праздник у нас сегодня, чего уж. Инвестор дороже именинника.

К семи стол стоял как на выставке. Я достала скатерть, которую берегла на юбилеи, запекла мясо, нарезала всё, что режется. Игорь ходил по квартире и наводил последний глянец: развернул корешками к гостям книги в шкафу, переставил на видное место вазу, подаренную когда-то его партнёрами.

Проходя мимо спальни, я увидела в приоткрытую дверь, как он стоит перед зеркалом с бокалом воды и репетирует. Поднимает бокал, чуть наклоняет голову, шевелит губами. Прогоняет тост. Мужчина сорока шести лет репетировал перед зеркалом тост для собственной кухни.

Мне бы засмеяться. Не засмеялась. Смешно про такое рассказывать, а смотреть на такое через дверную щель почему-то не смешно совсем.

Потом он вынес из спальни рубашку. Новую, в упаковке.

— Погладь, а? Только аккуратно, через ткань.

Рубашек таких он купил зимой две, у какого-то перекупщика, «со склада, брендовые, повезло». Первую я уже видела вблизи: строчка на ней шла волной, а на второй неделе разошёлся шов на плече. Эту я гладила через ткань и думала, что упаковка у неё убедительнее содержимого. Прямо как у нас.

— И надень то синее платье, — Игорь заглянул в комнату уже при часах, свежий, отглаженный. — Ты в нём дорого выглядишь. От тебя сегодня тоже многое зависит, Марин. Жена — это лицо переговоров.

Лицо переговоров. Не человек, не жена даже. Лицо. Элемент сервировки, где-то между запечённым мясом и книгами корешками наружу.

Тимур крутился в прихожей перед зеркалом, в своей ветровке поверх рубашки.

— Пап, а можно я с вами посижу? Ну хоть полчаса. Там же инвестор будет, мне для будущего полезно.

— Уроки, — я поставила горячее на подставку.

— Мам, какие уроки, тут дело на миллионы решается!

Дело на миллионы. У ребёнка экран телефона в трещинах на пол-лица, но дело на миллионы.

— Пусть посидит, — Игорь потрепал его по плечу. — Пусть учится, как взрослые вопросы решаются. Сын должен видеть отца в деле.

Глеб вышел из комнаты, оглядел стол, скатерть, вазу.

— А у нас что, праздник?

— У папы рабочая встреча. Поужинаешь с нами, поздороваешься и пойдёшь к себе, ладно?

— Ладно. — Он потоптался. — Мам, а мясо это... нам на завтра останется?

Я нарезала дальше молча, потому что честный ответ был «как пойдёт», а врать Глебу у меня получается хуже всего.

Черновы приехали в восьмом часу, с шумом ещё из лифта. Яна вплыла первой, в светлом плаще, с бутылкой вина наперевес.

— Мариночка! Сто лет, сто зим!

Она обняла меня, не касаясь: так обнимают, когда жалко помаду. Отстранилась, оглядела с головы до ног, задержавшись на синем платье.

— Ты молодец. Так держишься. Я бы на твоём месте уже лежала пластом.

— На моём месте не так уж плохо, — я приняла у неё плащ.

— Ну конечно, конечно. Мы же все свои, все всё понимаем... — Она махнула рукой куда-то в сторону, где, по её мнению, лежало это «всё», которое все понимают, и прошла в комнату так, будто квартира уже выставлена на продажу, а она приехала на просмотр.

Спина у Яны прямая. Всегда была прямая, я раньше даже завидовала: осанка, порода. А тут смотрела, как она несёт эту спину через мою гостиную, и подумала: слишком прямая. Слишком прямая спина для человека, который ни в чём не виноват.

Мысль мелькнула и ушла. Мне было не до неё: в дверях уже гремел Стас.

— Игорёха! Красавец! А стол-то, стол! — Стас жал Игорю руку двумя руками сразу, как соболезнуют. Потом развернулся к прихожей: — А вот и наш гость. Прошу любить: человек, который умеет считать деньги.

Гость оказался мужчиной за пятьдесят, в пиджаке без галстука, с рукопожатием на отсечку. Он окинул прихожую одним движением, как сканером, задержался на часах Игоря, чуть заметно кивнул своим мыслям и прошёл к столу.

Дальше всё покатилось по сценарию, который Игорь, видимо, репетировал в кладовке вместе с коньяком.

Тост первый, за знакомство. Тост второй: Игорь встал, поднял бокал с тем самым, переливным.

— За настоящее. В наше время столько подделок вокруг, что настоящее — самая твёрдая валюта. Настоящие люди, настоящие проекты, настоящие отношения. За это.

Я чуть не зааплодировала. За настоящее — коньяком за восемьсот из бутылки за восемнадцать. Он даже не подмигнул мне. Он, кажется, сам уже верил.

Гость пил мелкими глотками, со знанием дела.

— Достойный коньяк.

— Держу для своих, — Игорь наклонил бутылку этикеткой к нему. — Возим под заказ, небольшими партиями.

Стас загрохотал про логистику, про потоки, про то, что рынок сейчас проседает и это самое время заходить. Слова у них с гостем летали крупные и лёгкие, как воздушные шары: миллионы, вертикаль, упаковать проект, окно возможностей.

— А обеспечение? — гость поставил бокал и промокнул губы. — Под проект. Что в активе, если по-взрослому?

— Активы есть. — Игорь повёл рукой по воздуху, обозначая масштаб. — Недвижимость, связи, команда. За эту часть не переживайте.

Недвижимость. Я как раз несла горячее и едва не поставила его мимо подставки. Наша трёшка, заложенная по самые балконные рамы, шла у моего мужа в графе «активы». Он уже расплатился ею в этом разговоре. Легко, между делом, как расплачиваются чужим. Я носила горячее и слушала. Эту музыку я выучила наизусть за годы застолий и знала в ней главное: чем крупнее слова, тем мельче будет результат.

— Кстати! — Стас вдруг ткнул вилкой в сторону окна. — А чего я вашу ласточку во дворе не вижу? Продал, что ли, Игорёха? Ха!

— В сервисе, — я поставила перед ним салат раньше, чем Игорь набрал воздуха. — Плановое обслуживание.

— Во! Правильно, технику надо обслуживать, — и Стас поехал дальше, к своим потокам.

Вторая ложь. Я же обещала себе их считать. Первую сегодня выдал стол: «всё отлично» я улыбнулась Яне ещё в прихожей. Теперь вот машина в сервисе. Занятная арифметика выходит: чужую ложь я обнаружила позавчера, а своей набрала уже на неделю вперёд.

— А вы, Марина, чем занимаетесь? — Гость повернулся ко мне между салатом и мясом.

— Марина у меня тыл, — Игорь успел раньше, чем я открыла рот. — Дом, дети, надёжность. За это тоже стоит выпить.

— Тыл, — гость наклонил голову и задержался на мне чуть внимательнее протокольного. — Тыл дороже фронта обходится, если по-честному.

Единственная честная фраза за весь вечер, и та досталась столу от чужого человека.

— Квартира, я так понимаю, ваша? — Гость обвёл ладонью гостиную. — Достойный метраж. Своя?

— Своя, конечно, — Игорь развёл руками, как разводят их хозяева. — В этом доме мы одни из первых заселялись, брали ещё на котловане.

Своя. Конечно. Я понесла на кухню пустое блюдо и по дороге посчитала: это уже не моя ложь, это его, но за одним столом они складываются в общую.

Я вообще много ходила в тот вечер между кухней и столом. Туда с полным, обратно с пустым. И на каждом круге ловила себя на том, что в гостиной сидит чужая компания: чужой весёлый мужчина в поддельной рубашке, чужая пара, которая перестала звать нас в гости, чужой человек со сканером вместо взгляда. А своих в этой квартире двое, и оба по комнатам: один делает уроки, второй ждёт, когда его позовут к взрослым.

Яна за горячим рассказывала про море. Они со Стасом летали в марте, «Стасик выбрал отель, ну вы знаете Стасика, он плохого не выберет». Я слушала и вспоминала, как мы летали вчетвером, двумя семьями, как Яна на пляже учила меня выбирать манго и повторяла: «Маринка, мы с тобой как сёстры». Сёстры кончились вместе с нашими деньгами, тихо и одновременно, как свет и вода по одному рубильнику.

— А вы куда этим летом? — Яна повернулась ко мне, глаза участливые, тёплые. — Опять на Мальдивы или поближе?

— Поближе, — я подложила гостю мяса. — На дачу. Воздух, грядки. Модно нынче.

— Ах да, дача! — Она сложила ладони. — Бабушкин домик, я помню. Это так... по-настоящему.

Слово «по-настоящему» она положила на стол, как салфетку: аккуратно и сверху. Игорь как раз рассказывал гостю про поставки, но на «дачу» обернулся, и я перехватила его взгляд на Яну. Короткий. На полсекунды дольше, чем смотрят на жену друга.

Полсекунды. Я записала их куда-то на подкорку и усилием воли стёрла. Не до того мне. Мне сейчас квартиру спасать: вот пусть инвестор наестся и спасает.

А потом в комнату вошёл Глеб. Поздоровался, сел на край стула, положил себе картошки. Гость как раз оценил Игорев пиджак, и Игорь легко, между делом, повернулся боком: мол, да, следим за собой. И тут Глеб, дожёвывая, глядя на отцовское плечо:

— Пап, а у тебя вторая такая же рубашка по шву поехала. Эта не поедет? Ты аккуратней с ней.

Стало тихо. Не как в театре, глуше: как в лифте между этажами.

Стас хохотнул первым:

— Растёт хозяин! Всё подмечает!

— Поедет — купим новую, — Игорь взъерошил Глебу волосы, и по тому, как сжались его пальцы на детском затылке, я одна во всей комнате прочитала, чего ему стоила эта лёгкость. — Иди, сын, доделывай уроки.

Глеб ушёл, забрав тарелку. Гость промокнул губы салфеткой и задержался на Игоре чуть дольше прежнего. Совсем чуть-чуть. Но люди, которые умеют считать деньги, умеют считать и швы.

К чаю Яна вышла за мной на кухню. Помочь.

Помогала она так: открыла мой верхний шкафчик, не глядя, привычным движением достала две чашки из сервиза и встала с ними у окна.

— Я же у тебя тут всё знаю, — она повела чашкой по кухне, полка за полкой, как оглядывают перед торгами. — Уютно у тебя всё-таки. Всегда было уютно. Ты умеешь.

Раньше этот её жест, шкафчик без спроса, казался мне родным: свои люди, чего там. Сегодня он царапнул. Свои люди не приходят в гости, как на просмотр.

— Мариш. — Она понизила голос до доверительного. — Ты если что, ты же знаешь: мы рядом. Мало ли как жизнь повернётся. Женщине главное вовремя сообразить, когда пора думать о себе. Не о муже, не о детях даже. О себе.

— Это ты к чему?

— Да ни к чему. — Она взяла вазочку с конфетами, теми самыми, по акции, и понесла в комнату. В дверях обернулась: — Платье, кстати, тебе идёт. Носи, пока носится.

Носи, пока носится. Я осталась стоять с чайником в руке и переводила это с яниного на русский до самого чая. Перевести не смогла. Точнее, все переводы выходили такие, что лучше бы она молчала.

Разъезжались в двенадцатом часу. Гость на прощание пожал Игорю руку, пообещал «посмотреть цифры», что на языке крупных слов означает всё и ничего. Стас клялся набрать завтра, «край послезавтра». Игорь пошёл провожать их вниз, к такси, накинул куртку, замотал шарф.

И вот тут случилась мелочь, из-за которой я потом не спала.

Яна, уже в плаще, у самой двери, повернулась к Игорю и поправила ему шарф. Не поправила даже: перезаложила складку у горла, одним движением, не глядя, привычно.

Так делаю я. Так делают жёны. На автомате, потому что рука помнит это горло тысячу раз.

— Продует, — обронила она и вышла первой.

Дверь закрылась. Лифт увёз их вниз. Я стояла посреди прихожей с пустыми руками и уговаривала себя, что складку у горла может перезаложить кто угодно кому угодно. Подруга другу. Почти сестра почти брату.

Уговорила. Почти.

«Почти» — вообще главное слово моей нынешней жизни. Почти верю мужу. Почти спокойна за квартиру. Почти уверена, что складка у горла ничего не значит. Из таких «почти» можно уже забор строить вокруг дома. Если дом останется.

Игорь вернулся минут через пятнадцать, победный, расстёгнутый, с холодом с улицы.

— Видела, как зашло? — Он снял ботинки посреди прихожей и оставил их там же. — Он в теме, я тебе говорю. Стас говорит, тот в машине уже цифры прикидывал. Всё, Марин, считай, отстрелялись. Говорил я тебе: один вечер.

— Ты слышал, как он про квартиру завернул? Своя ли.

— И что? — Игорь уже уходил в ванную, на ходу расстёгивая манжеты. — Своя и есть. Прописаны мы тут? Прописаны.

Дверь ванной закрылась. Прописаны. С таким подходом можно и в поезде считать своим купе.

Посуду я мыла долго, дольше нужного. Тарелки, бокалы с отпечатками чужой помады, вилки. Тимур ещё возбуждённо пересказывал мне из коридора, как гость «реально заинтересовался» и как «батя красиво разложил», потом стих у себя. Квартира остывала от чужих голосов, как плита остывает от готовки: медленно, щелчками. Из спальни уже ровно дышал Игорь. Он всегда засыпает довольным после таких вечеров: отыграл, сорвал аплодисменты, занавес. Артисту не докладывают, что театр заложен.

На столе оставалась бутылка. Та самая, пузатая, с золотым ободком, недопитая на треть.

Я взяла её, повертела. Этикетка тяжёлая, тиснёная, с медалями. Восемнадцать тысяч. Внутри плескалось на три пальца того, что по восемьсот.

Я вылила остаток в раковину. Смотрела, как тёмное закручивается вокруг слива, и подводила итог вечера: гость наелся, Стас наобещал, муж блистал, жена улыбалась и подавала. Все поработали лицом. Настоящего в этом вечере было ровно столько, сколько в этой бутылке.

Потом я её ополоснула, вытерла насухо и отнесла в кладовку. Поставила в ящик, к остальным пустым. Ровно, этикеткой к этикетке.

ГЛАВА 3.

— Ковалёва? Проходите. Вы к нам три недели записываетесь и не доходите.

Анна Сергеевна говорит это без упрёка, глядя не на меня, а в монитор, и от этого только хуже. Упрёк можно отбить. А тут простая констатация, как отметка в журнале: записывалась, не дошла, перезаписалась, не дошла, вот, дошла наконец.

— Работы много было, — я села на стул у стола.

— Работы. — Она развернулась ко мне вместе с креслом. Женщина за пятьдесят, халат без единой складки, никаких сюсюканий в лице. — Ладно. Выкладывайте. Когда нащупали, где, что беспокоит.

Я стала выкладывать. Слова подбирались трудно: я будто переводила с языка, на котором три недели запрещала себе говорить даже мысленно. Нащупала в душе. Слева. Не болит. Само не проходит.

Собиралась я сюда сегодня, как на экзамен, к которому три недели не открывала учебник. Никому ничего: Игорю с утра кинула «поеду по делам, потом в поликлинику, диспансеризация», он покивал в телефон. Талон по страховке мне предлагали только через месяц с лишним, а месяц с лишним я бы не пережила: не болезни боялась, а ещё тридцати ночей, когда лежишь и слушаешь себя. Поэтому частная. Поэтому конверт в сумке.

— Раздевайтесь до пояса, ложитесь.

Кушетка была застелена бумажной простынкой, и простынка хрустнула подо мной так громко, точно возмутилась. Анна Сергеевна работала пальцами уверенно, без суеты, как работают руки, которые делали это тысячи раз.

— Так. Здесь?

— Здесь.

— Угу. — Ничего в её лице не изменилось, и я вцепилась в это «ничего», как в перила. — Одевайтесь. Сейчас пройдём на УЗИ, потом решим, что дальше.

— Это... что-то плохое?

— Это то, что нужно смотреть. — Она уже печатала направление. — Гадать не будем ни в какую сторону. Мы не гадалки, у нас аппаратура.

И вот за это я ей сразу стала благодарна. За то, что не запела «ну что вы, всё наверняка ерунда». Ерунду не смотрят на аппаратуре. Ерунда — это когда тебя отправляют домой пить ромашку.

В холле, пока я ждала вызова, у ресепшена стояла пара: он держал её пуховик, она диктовала девочке-администратору фамилию по буквам и всё время оборачивалась на него, сверялась. Житейское дело: муж привёз жену к врачу. Я отвернулась к кулеру и налила себе воды, которую не хотела. Зависть — дурное чувство, я в нём не признаюсь даже здесь. Скажем так: вода была очень кстати.

Клиника была из тех, что открылись в нашем районе года три назад: керамогранит, электронная очередь, кулер, девочка-администратор с планшетом. На табло горел мой номер, В-четырнадцать, и я шла за этим номером по коридору, как идут за проводником.

В кабинете УЗИ было полутемно. Гель лёг на кожу холодным, я дёрнулась, врач извинилась. Датчик поехал слева, остановился, вернулся. Я лежала и смотрела в потолок, на квадратную лампу, и считала в ней точки. Сорок восемь. Я досчитала до сорока восьми, когда датчик в четвёртый раз вернулся в одно и то же место и надолго там задержался.

— Доктор. Вы же что-то видите, да?

— Я вижу то, что опишу вашему лечащему врачу. — Голос у неё был ровный, как линия на её же экране. — Полежите ещё минутку, сейчас замеры сделаю.

Замеры. Есть слова, после которых коридор обратно становится длиннее раза в два.

Потом была пункция. Про неё я знала одно: это игла. Оказалось, терпимо. Оказалось, самое трудное в ней не игла, а то, что нужно лежать неподвижно и никак не участвовать. Всю жизнь я что-то делала: варила, стирала, решала, везла. А тут лежишь, и от тебя требуется ровно одно: не мешать. Я не мешала. Я умею не мешать, у меня стаж.

В коридоре, пока я ждала бумаги, напротив сидела женщина в аккуратно повязанной косынке. Она листала телефон, подняла на меня взгляд, на секунду задержалась и еле заметно, одними уголками, дала понять: вижу, что ты новенькая. Ничего, тут все свои. Я так же, уголками, поблагодарила. Целый разговор, и ни одного слова: в этих коридорах свой язык, я выучила первую фразу.

— Результаты через неделю, — Анна Сергеевна подписывала бумаги у себя в кабинете. — Позвонят с ресепшена, запишут на приём. И вот что, Ковалёва. Эту неделю живите как жили. Себя не накручивайте и в интернете ничего не читайте: там пишут люди, которые вас не видели.

— А вы... что думаете?

— Я думаю через неделю. — Она подняла на меня взгляд, и впервые за приём в нём проступило что-то живое, человеческое. — Вы дошли, это главное. Дальше моя работа.

На кассе с меня взяли за приём, УЗИ и пункцию разом. Я расплатилась из конверта, который лежал у меня в сумке со вчерашнего вечера. На конверте была ёлочка: я подписывала его в декабре, откладывала на подарки к Новому году, потом переименовала в «на чёрный день». Чёрный день, как выяснилось, наступает в апреле, в десять сорок утра, по электронной очереди.

Я вышла на крыльцо и остановилась. Надо было кому-то позвонить. Так делают люди: выходят из клиники и звонят. Голос в трубке спрашивает «ну что?», ты выкладываешь, и тебе становится на четверть легче просто оттого, что теперь несёшь это не одна.

Я открыла телефон и стала листать контакты.

Игорь. Нельзя. Он сейчас либо отмахнётся «не накручивай, у меня переговоры», либо, что хуже, использует: больная жена — слабая переговорная позиция, а у него как раз инвестор думает. Я представила, как он делает озабоченное лицо и тут же косится на часы, и закрыла его контакт. Потом открыла снова. Напечатала: «Я сегодня была у врача, и мне». Стёрла. Напечатала: «Позвони, когда освободишься». Стёрла и это. У меня, оказывается, вырабатывается новый навык: писать мужу правду и стирать, не отправляя. Скоро дойду до мастерства, буду стирать, не написав.

Мама. Нельзя тем более. Мама возьмёт трубку, ахнет, и через час о моей пункции будет знать её парикмахерша, соседка с третьего этажа и вся её группа в Одноклассниках. А ещё через час мама перезвонит и объявит: «Я всегда говорила, все болезни от нервов, а нервы у тебя от твоего». И будет по-своему права, отчего захочется лечь лицом к стене.

Дальше в контактах шли женские имена. Я листала их, как листают старый фотоальбом. Вот с этой мы дружили семьями, пока у обеих семей были горные лыжи. Вот эта звала на все дни рождения, ровно пока Игорь мог посодействовать её мужу; содействие кончилось — приглашения высохли. Вот жена его бывшего партнёра: мы вместе выбирали ей кухню, я знаю, где у неё лежат лопатки, а она не знает, что у меня забирают квартиру. Вот эта просто исчезла, тихо, без ссоры, как исчезает вода из блюдца: никто не выливал, само высохло.

Последнее сообщение от Яны в переписке было месячной давности: «Созвонимся!» С восклицательным знаком. Восклицательный знак — это у них теперь вместо звонка.

Подруги, оказывается, шли у меня в комплекте с деньгами. Кончились деньги — кончился комплект. Поглядеть бы на тот склад, куда свозят такие комплекты: чужих подруг, чужих крёстных, чужие компании на майские.

Я убрала телефон, потом достала снова. Рука сама открыла общий чат. «Наши» — так он называется, двадцать восемь участников, компания наших лучших лет: море вскладчину, Новый год по очереди, крестины, юбилеи. Меня из него не удалили. Думаю, просто забыли: удаляют тех, кого помнят.