Мать двух драконов

Когда все было готово, к Венетии подошел один из военачальников Гекубы — суровый, седой воин с лицом, испещренным шрамами.

— Госпожа, пора, — сказал он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни враждебности.

Венетию, закутанную в меха, помогли перенести в паланкин. Последней, под конвоем двух золотых гвардейцев, туда вошла Моринья. Она села на жесткую скамью напротив, ее лицо было непроницаемой маской.

Полог опустился, отрезая их от внешнего мира, погружая в тесную, душную темноту, пахнущую пылью, кровью и ненавистью.

Караван тронулся. Скрип колес, мерный топот сотен ног, лязг оружия — эти звуки стали единственной музыкой их путешествия. Венетия лежала, прижимая к себе сына, и сквозь щель в пологе смотрела на удаляющиеся руины Багряного Пика. Она видела, как черные шпили ее недавней тюрьмы тают в утренней дымке. Она покидала одни руины, чтобы вернуться в другие — в ледяной дворец, полный призраков и интриг. Но теперь она была не одна. Она везла с собой свое единственное сокровище. И свою войну.

Она знала, что этот хрупкий мир между двумя старыми волчицами, сидящими напротив, не продлится долго. Как только они окажутся в Сердце Горы, начнется новая, тихая битва. На этот раз за душу ее сына.

Она посмотрела на него. Аурел. Золотой и алый. Наследник пепла. Он спал у нее на груди, и его крошечное, переливающееся тело излучало слабое тепло.

Она прижала его к себе и прошептала так тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал:

— Я не отдам тебя. Никому.

Путь домой только начинался.

Глава 2. Путь скорби

Скрип несмазанных колес. Мерный, тяжелый топот сотен ног. Лязг оружия. Эти три звука сплелись в монотонную, усыпляющую мелодию, которая стала мелодией их бегства. Или возвращения. Венетия уже не знала, как это назвать.

Она лежала в тесной, душной темноте паланкина, и каждый толчок на ухабах отдавался вспышкой боли в ее измученном теле. Роды, обвал, нервное потрясение — все это обрушилось на нее разом, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость. Но физическая боль была ничем по сравнению с той пыткой, которой подвергалась ее душа.

Паланкин был не убежищем. Он был клеткой, в которой она была заперта с двумя самыми могущественными и самыми ненавидящими друг друга женщинами мира.

Напротив нее сидела Моринья. Она не двигалась, ее руки были сложены на коленях, но Венетия чувствовала ее горе. Оно было почти осязаемым, как волны жара от потухающего костра. От нее исходил запах пыли, крови и увядания. Она смотрела в одну точку, на обивку паланкина, но видела не ее. Она видела руины своего дома и тело своего мертвого сына.

Рядом с Мориньей, идеально прямая, сидела Гекуба. Она тоже молчала. Но ее тишина была иной. Это была тишина ледника, полного скрытых трещин. Она не скорбела, а как всегда оценивала. Взвешивала. Ее взгляд, холодный и острый, был устремлен вперед, сквозь тонкую щель в пологе, туда, где за перевалами ждало ее осиротевшее королевство. Она уже строила планы. Уже вела войну в своей голове.

И между ними, между кипящим горем и ледяным расчетом, была она. Венетия. И ее сын.

Аурел спал у нее на груди, и его тепло было единственным, что казалось настоящим в этом мире призраков. Она смотрела на его крошечное, безмятежное лицо, на то, как подрагивают его веки во сне. Она видела, как переливается его чешуя даже в этом скудном свете — то вспыхивая золотом, то наливаясь багрянцем.

Венетия провела кончиками пальцев по его голове. Он был не просто ее ребенком. Он был ее единственным оружием. Ее щитом. Пока он у нее на руках, она им нужна. Обеим. Она — мать наследника, регент, ключевая фигура. Но что будет, когда он вырастет? Когда Гекуба решит, что он достаточно силен, чтобы править самостоятельно? Когда Моринья решит, что он достаточно зол, чтобы мстить? Они разорвут его на части. Они превратят его в монстра, в инструмент для своих вековых игр.

Она прижала его к себе крепче. Нет. Она не позволит. Этот маленький, спящий дракон принадлежал ей. Не им. Не их родам, не их ненависти. Ей. Она вырвала его из объятий смерти, родив посреди пепелища. И она вырвет его из их когтей, даже если для этого ей придется стать чудовищем, страшнее их обеих.

Тишина в паланкине стала ядовитой. Она была громче любого крика. Венетия закрыла глаза, пытаясь отгородиться, уйти в себя, но даже там не было покоя. Перед ее внутренним взором стояли они. Випсаний, умирающий у ее ног, с последней, невысказанной нежностью в золотом глазу. И Лисистрат, превращающийся в огненный вихрь, с торжествующей улыбкой на губах.

Она была вдовой двух драконов. И матерью третьего, который нес в себе их обоих — их силу, их вражду, их проклятие. Она посмотрела на спящего сына.

«Ты — мой щит, — подумала она, и в этой мысли не было нежности, лишь холодный, жестокий расчет, которому она научилась за эту ночь. — А я буду твоим. Единственным. И пусть только попробуют тебя отнять».

Паланкин качнулся на очередном камне, и из темноты напротив сверкнули два ненавидящих взгляда. Война уже началась. И поле битвы было здесь, в этой тесной, движущейся повозке.

Ночью, когда караван остановился на привал в продуваемой всеми ветрами лощине, Венетия почувствовала, что задыхается. Воздух в палатке, пропитанный молчаливой враждой Гекубы и Мориньи, был гуще и ядовитее любого болотного тумана. Уложив наконец уснувшего Аурела, она тихо выскользнула наружу, закутавшись в плащ.

Лагерь жил приглушенной, тревожной жизнью. Воины, разбившись на небольшие группы, сидели у костров, их силуэты резко очерчивались на фоне пламени. Она держалась в тени, не желая привлекать внимания. Ее тянуло не к людям, а к тишине, к холодному, чистому воздуху. Но, проходя мимо одного из костров, за большим валуном, она услышала приглушенные голоса и остановилась.

Там сидели двое. Один — старый, седоусый гвардеец в синем плаще, ветеран Випсания, которого она узнала. Другой — молодой воин, почти мальчик, с диким, обожженным ветром лицом, на плечо его был накинут рваный алый плащ. Золото и кровь. Сидели у одного огня.

— …он был одним из нас, — говорил молодой, и в его голосе слышалась мальчишеская обида. — Он не прятался за стенами. В битве у Черной Реки, когда нас почти смяли, он спикировал с небес прямо в центр их строя. Не огнем жег, нет. Просто рубился. В человеческом обличье. Его меч… он светился, клянусь тебе, старик, он светился алым огнем! Мы видели это, и страх ушел. Мы готовы были умереть за него. Потому что он был готов умереть с нами.

Венетия замерла, вслушиваясь. Он говорил о Лисистрате.

Старый гвардеец долго молчал, вороша палкой угли в костре. Искры взметнулись в темное небо.

— Наш Повелитель был другим, — ответил он наконец, и его голос был глухим, полным усталой скорби. — Он был… законом. Когда он смотрел на тебя, ты чувствовал не жар. Ты чувствовал вес всей горы. Он не сражался вместе с нами. Он был той стеной, за которую мы сражались. Однажды, во время восстания горных кланов, один из наших легионов попал в окружение. Мы думали, это конец. А потом, на рассвете, мы увидели. Он прилетел один. Он не стал сжигать их лагерь. Он просто сел на скалу над ними. И сидел. Целый день. Не двигаясь. К вечеру вожди кланов сами приползли к нему на коленях и принесли ему головы зачинщиков. Они не выдержали его взгляда. Его молчания. Это была… другая сила.

Молодой алый гвардеец фыркнул.

— Сила страха. Наш же вел за собой силой любви.

— Любовь сжигает, мальчик, — тихо сказал старик. — А закон — стоит вечно. Стоял…

Они замолчали. Венетия стояла в темноте, и ее знобило не от холода. Она только что увидела всю войну, всю трагедию своего брака глазами простых солдат. Это не была битва добра и зла. Это была битва огня и льда. Страсти и порядка. И ни одна из этих сил не была по-настоящему правой. Они обе были крайностями, которые в итоге и уничтожили друг друга.

Она посмотрела на темное небо. Где-то там, между этими двумя крайностями, она должна была найти свой путь. Путь для своего сына. Не закон и не страсть. А что-то третье. Что-то, что позволит не просто править, а жить. Она еще не знала, что это. Но разговор этих двух солдат, врагов, объединенных общим горем у костра, посеял в ее душе первое семя. Семя мира, который она когда-нибудь, возможно, сможет построить на пепле их вражды.

На исходе второго дня пути, когда караван медленно втягивался в узкое, мрачное ущелье, известное как Глотка Дракона, произошло то, чего втайне боялись все. Тишину гор разорвал дикий, гортанный вой. Он донесся сверху, со скалистых уступов, и эхом прокатился по стенам ущелья, многократно усиленный.

— Засада! — раздался резкий крик военачальника Гекубы.

Караван мгновенно остановился. Воины Золотого и Алого родов, еще секунду назад угрюмо шагавшие порознь, инстинктивно сбились в боевой порядок, выставив щиты и копья. Их вражда была забыта перед лицом общей, смертельной угрозы.

Сверху, со скал, посыпался град камней и стрел. Большинство из них беспомощно отскакивали от тяжелых доспехов и щитов, но одна стрела нашла свою цель — молодой гвардеец Лисистрата вскрикнул и рухнул на землю с черным оперением, торчащим из горла.

— Мародеры! — прорычал седой военачальник. — Горные шакалы! Осмелели, твари!

Это были не просто разбойники. Это были представители диких горных племен, которые веками жили в страхе перед драконами, платя им кровавую дань. Теперь, когда драконы были мертвы, а их армии ослаблены, они почувствовали вкус свободы и мести.

Паланкин, стоявший в центре каравана, мгновенно стал главной целью. Воины сбились вокруг него плотным кольцом, создав стену из щитов. Внутри все превратилось в хаос. От резкой остановки Моринья едва не упала, а Гекуба инстинктивно схватилась за рукоять спрятанного в складках платья стилета.

Аурел, разбуженный шумом, пронзительно закричал. Его крик был не криком человеческого младенца — это был яростный, требовательный визг, от которого у Венетии заложило уши.

И в этот момент, сквозь щель в пологе, она увидела, как один из мародеров — огромный, бородатый дикарь в шкурах — спрыгнул со скалы прямо на крышу паланкина. Раздался треск ломающегося дерева.

Гекуба и Моринья закричали одновременно. Но их крик был разным. Крик Мориньи был полон ярости. Крик Гекубы — ледяного ужаса.

Венетия не кричала. В тот миг, когда над ее головой затрещало дерево и тень врага упала на ее сына, время для нее замедлилось. Весь ее страх, вся ее апатия и скорбь сгорели в одно мгновение, уступив место одному-единственному, первобытному инстинкту.

В этот момент Аурел, до этого надрывавшийся от крика, внезапно замолчал.

И его золотой глаз — глаз Випсания — вспыхнул.

Это не было отражением света. Это была вспышка изнутри. Яркая, нестерпимая, как удар солнечного луча, отраженного от ледника. На долю секунды крошечный глаз младенца превратился в миниатюрное солнце.

Мародер, уже опускавший свой топор, взревел и инстинктивно зажмурился, ослепленный. Его удар, рассчитанный с жестокой точностью, ушел в сторону. Тяжелое лезвие с оглушительным скрежетом вонзилось в деревянный пол паланкина, в дюйме от ног Венетии.

Никто, кроме нее, не понял, что произошло. Гекуба и Моринья видели лишь, что варвар необъяснимым образом промахнулся. Но Венетия видела. Она почувствовала короткую, теплую волну силы, исходящую от ее сына. Он не был просто объектом, который нужно защищать. Он сам был защитой. Даже сейчас, будучи беспомощным младенцем, в нем уже дремала несокрушимая воля его отца — Золотого Дракона.

Этот момент, эта вспышка света в темноте, дал ей то, чего ей не хватало: не просто ярость, а уверенность.

Она не стала прятать ребенка. Она не стала звать на помощь. Она посмотрела на Моринью, которая уже заносила свой кинжал, готовясь встретить врага, и ее голос прозвучал так холодно и властно, что даже огненная королева замерла.

— Дай мне его.

Моринья на секунду опешила.

— Что?

— Твой кинжал. Дай мне его. Сейчас, — повторила Венетия, и в ее глазах была такая ледяная ярость, что Моринья, не раздумывая, подчинилась. Она сунула кинжал в руку Венетии.

В тот же миг крыша паланкина проломилась, и в образовавшуюся дыру, хохоча, спрыгнул мародер. Его глаза, дикие и безумные, блеснули, когда он увидел трех беззащитных женщин. Он занес свой уродливый, зазубренный топор, целясь в Венетию и ее драгоценную ношу.

Он не успел.

Венетия, двигаясь с нечеловеческой скоростью, которую она сама в себе не подозревала, выбросила руку вперед. Она не целилась. Она просто ударила. Кинжал Мориньи, короткий и острый, как змеиный зуб, вошел дикарю прямо в горло, под подбородок, с влажным, хлюпающим звуком.

Хохот оборвался, сменившись удивленным хрипом. Глаза мародера расширились от шока. Он пошатнулся, выронил топор, который с глухим стуком упал на пол паланкина, в дюйме от ног Гекубы. Он схватился за рукоять кинжала, пытаясь вытащить его, и рухнул на колени, захлебываясь собственной кровью.

Венетия не отводила взгляда. Она смотрела, как жизнь покидает его тело, и на ее лице не было ни страха, ни отвращения. Лишь холодная, пустая сосредоточенность. Она только что убила человека. И не почувствовала ничего, кроме ледяного удовлетворения от того, что угроза ее сыну устранена.

Она выдернула свой кинжал из его шеи и, не глядя, протянула его обратно ошеломленной Моринье. Затем она снова склонилась над своим сыном, который, почувствовав, что опасность миновала, затих.

Гекуба и Моринья молчали. Они смотрели не на мертвое тело, заливающее пол кровью. Они смотрели на Венетию. На эту хрупкую, изможденную девушку, которая только что без колебаний перерезала глотку врагу. И в этот момент они обе, впервые, увидели в ней не просто сосуд. Они такую же безжалостную королеву, как и они сами.

Тишину нарушила Гекуба.

— Чистый удар, — констатировала она, обращаясь не к кому-то конкретно, а скорее в пространство. — Прямо в сонную артерию, под углом вверх, к основанию черепа. Мгновенная смерть. Никакой лишней суеты. Эффективно.

В ее голосе не было ни похвалы, ни ужаса. Лишь одобрение правильно и экономно выполненной работы, как если бы она оценивала удар мясника на скотобойне.

С другой стороны к Венетии подошла Моринья. Ее глаза горели хищным, почти восхищенным огнем. Она увидела кровь, все еще покрывавшую руки Венетии, и на ее губах появилась довольная, хищная улыбка. Она вынула из рукава тонкий батистовый платок и протянула его Венетии.

— Вот, дитя, — сказала она тихо, но с глубоким удовлетворением. — Вытри руки. Первая кровь, пролитая за своего ребенка, — самая сладкая. Теперь ты одна из нас. Теперь в тебе проснулась настоящая мать. Мать дракона.

Венетия молча взяла платок. Она стояла между ними, между ледяным одобрением эффективности и горячим восторгом от жестокости. Она видела, что ее поступок, рожденный из отчаяния и инстинкта, в их глазах стал чем-то иным. Для Гекубы — знаком того, что она может быть полезным инструментом. Для Мориньи — знаком того, что в ней есть «правильная», алая ярость. Она угодила обоим своим «учителям». И от этого осознания ей стало еще холоднее, чем от пронизывающего горного ветра.

Стычка в ущелье была короткой, но жестокой. Воины каравана, разъяренные первыми потерями, с яростью отбили атаку. Мародеры, не ожидавшие такого яростного и организованного сопротивления от траурной процессии, быстро отступили, оставив на скалах несколько тел и унося раненых.

Когда последние крики затихли и снова воцарилась напряженная тишина, военачальник Гекубы подошел к разбитому паланкину.

— Госпожа? — позвал он, его голос был полон тревоги. — Вы целы?

Полог откинули изнутри. Первой появилась Гекуба. Ее лицо было бледным, но спокойным. За ней — Моринья, все еще сжимавшая в руке окровавленный кинжал. И последней, опираясь на руку гвардейца, вышла Венетия. Она прижимала к себе Аурела, который снова мирно спал.

Военачальник и солдаты, увидев тело мародера у ее ног, застыли в молчании. Они переводили взгляд с убитого дикаря на хрупкую, бледную женщину, и в их глазах читалось потрясение и новое, невольное уважение.

Венетия не обратила на них внимания. Она обвела взглядом поле короткой битвы — тела своих и чужих, лужи крови на сером камне.

— Сколько мы потеряли? — спросила она, и ее голос прозвучал на удивление твердо.

— Троих, госпожа, — ответил военачальник, приходя в себя. — Двое из… Алого рода, один наш. Еще пятеро ранены.

Венетия кивнула, принимая эту информацию с холодной сдержанностью, которая поразила даже Гекубу.

— Похороните наших с честью. Раненым окажите помощь. Паланкин ремонту не подлежит. Приготовьте для меня одну из повозок с припасами. Мы выступаем через час. Ночи здесь опасны.

Она отдавала приказы — четкие, ясные, логичные. И никто не посмел ей возразить. Ни Гекуба, ни Моринья. Они молча наблюдали, как эта девочка, еще вчера бывшая лишь объектом их интриг, берет на себя командование. Она не советовалась. Она решала. И ее право решать было неоспоримым, потому что она защищала не себя. Она защищала наследника.

Ночь застала их на небольшом, открытом всем ветрам плато. Разбили лагерь, выставив двойные дозоры. Солдаты, уставшие и злые, сидели у костров, молча точа оружие. Атмосфера была гнетущей.

Венетию разместили в центре лагеря, в единственной уцелевшей палатке, окруженной кольцом самых верных гвардейцев Гекубы. Внутри было тесно и холодно. Горела лишь одна небольшая жаровня, отбрасывая на тканевые стены дрожащие, уродливые тени.

Именно здесь, в этой временной, шаткой крепости, разыгралась следующая сцена их безмолвной войны.

Аурел проснулся и заплакал. Это был не требовательный визг, как в паланкине. Это был жалобный, почти человеческий плач ребенка, который замерз, был голоден и напуган.

Венетия тут же принялась его успокаивать, укачивать, но он не унимался.

— Он голоден, — констатировала Моринья, которая сидела в углу, закутавшись в свой плащ. Она поднялась. — У меня есть с собой фляга с теплым козьим молоком, смешанным с медом. Это лучшее средство…

— Глупости, — тут же оборвала ее Гекуба. Она сидела напротив, прямая, как статуя. — Молоко животных ослабит его кровь. Ему нужен отвар из корня лунника. Он укрепляет дух и закаляет тело. Я сейчас же прикажу приготовить.

— Ты хочешь отравить его своими ледяными травами! — вскинулась Моринья. — Ему нужно тепло! Живое тепло!

— Ему нужна дисциплина, а не бабские причитания! — отрезала Гекуба. — Ты вырастила вспыльчивого дикаря. Я выращу короля!

Они снова были готовы вцепиться друг другу в глотки над плачущим ребенком, каждая пытаясь навязать свой метод, свой подход, свою стихию.

— Замолчите. Обе.

Голос Венетии прозвучал негромко, но он был подобен треску кнута. Обе королевы замолчали и уставились на нее.

Венетия, укачивая сына, медленно расстегнула верх своего платья. Она не покраснела, не смутилась. Ее взгляд был холоден и непреклонен. Она приложила плачущего Аурела к своей груди. Он тут же затих и с жадностью прильнул к ней.

Она подняла глаза на ошеломленных женщин.

— Ни ваше молоко, ни ваши травы, — сказала она тихо, но отчетливо. — Только мое. Пока я его мать, его будет питать только моя кровь и мое молоко. Вы обе будете лишь смотреть. Вы поняли?

Она смотрела на них — на огненную королеву юга и ледяную королеву севера. И в этот момент она была сильнее их обеих. Потому что она была не просто властью. Она была жизнью. Она была источником. И они обе, со всей их мощью и ненавистью, были абсолютно бессильны перед этим простым, первобытным актом — мать, кормящая своего ребенка.

Гекуба и Моринья молчали. Они смотрели на эту сцену, и в их глазах впервые за долгие годы появилось нечто общее. Невольное, почти ревнивое уважение к силе, которой они сами уже давно были лишены. Они поняли, что битва за этого ребенка будет гораздо сложнее, чем они предполагали.

Гекуба и Моринья молча вернулись на свои места и сели, погрузившись в гнетущую тишину. Но перемирие было недолгим. Когда Аурел, насытившись, уснул на руках у матери, Моринья снова нарушила молчание. Ее голос был уже не требовательным, а вкрадчивым, хитрым.

— Он силен, — сказала она, глядя на спящего младенца. — Огонь в нем требует выхода. Мы должны дать ему имя. Истинное имя, которое будет питать его силу. Я назову его Фениксом. Ибо он, как и наш род, восстал из пепла поражения, чтобы сжечь мир.

— Глупости, — тут же отрезала Гекуба, даже не повернув головы. Ее голос был резок, как треск льда. — Пепел — это удел слабых и проигравших. Он — золото. Он — камень. Он будет носить имя первого короля нашего рода — Орион. Как самая яркая и холодная звезда на северном небе, что указывает путь и не меняет своего положения.

— Твой Орион — это имя для статуи! — огрызнулась Моринья. — Для холодного идола! Мой внук — живое пламя! Ему нужно имя, которое горит, а не светит!

— Ему нужно имя, которое внушает трепет и порядок, а не имя несуществующей птицы! — парировала Гекуба.

Они снова были готовы вцепиться друг другу в глотки, но на этот раз — из-за будущего их внука. Спор об имени был спором о его душе. Моринья хотела видеть в нем реинкарнацию яростного Лисистрата. Гекуба — улучшенную, более совершенную версию холодного Випсания. Они уже делили его, пытались вписать в свои истории, навязать ему свою судьбу.

Венетия слушала их, и в ней вскипала медленная, холодная ярость.

— Его зовут Аурел, — сказала она.

Обе женщины замолчали и уставились на нее.

— Что? — переспросила Моринья.

— Его зовут Аурел, — повторила Венетия, глядя прямо перед собой, в темноту палатки. — Я назвала его так. Это имя не принадлежит ни вашим мертвецам, ни вашим звездам. Оно принадлежит ему.

— Это… это просто слово! — фыркнула Моринья. — В нем нет силы!

— В нем есть моя воля, — ответила Венетия. — А сейчас это единственная сила, которая имеет значение. Он не будет ни Фениксом, ни Орионом. Он не будет ничьей копией и ничьей местью. Он будет собой. Аурелом. И вы обе будете называть его так.

Она сказала это тихо, но в ее голосе была такая несокрушимая, материнская уверенность, что они не посмели возразить. Они лишь обменялись ненавидящими взглядами поверх ее головы. Они поняли, что битва за этого ребенка будет гораздо сложнее, чем они предполагали. Их главной противницей будет не одна из них, а эта тихая, упрямая девчонка, которая почему-то решила, что имеет право голоса.

Глава 3. Возвращение в Сердце Горы

Спустя неделю мучительного пути, когда перевалы стали круче, а воздух — тоньше и холоднее, они увидели Сердце Горы. Дворец не показался внезапно. Он медленно вырастал из-за пиков, словно гигантский кристалл, прорастающий сквозь толщу скал. Его башни из молочно-белого, светящегося камня и льда казались призрачными в разреженном воздухе. Для большинства в караване это был вид дома. Для Венетии это был вид ее тюрьмы, в которую она возвращалась добровольно. Но теперь все было иначе. Она возвращалась не пленницей, а завоевательницей.

Последний отрезок пути они преодолели в гнетущем молчании. Новость об их приближении, несомненно, уже достигла дворца. Когда караван, измотанный и потрепанный, втянулся на широкую площадку перед главными воротами, их уже ждали.

Весь двор высыпал наружу. Не было ни труб, ни барабанов. Лишь тяжелая, гнетущая тишина. Сотни людей — советники в тяжелых мантиях, придворные дамы в траурных платьях, слуги, гвардейцы — стояли плотной, безмолвной толпой. Их лица были растерянными, испуганными. Они потеряли своего повелителя и не знали, что ждет их дальше.

Караван остановился. Дверца убогой повозки, заменявшей паланкин, со скрипом отворилась. Первой вышла Гекуба. Она ступила на родную землю, и ее спина, казалось, стала еще прямее, а лицо — еще более ледяным. Она была снова хозяйкой своих владений.

Затем, опираясь на руку седого военачальника, вышла Венетия. Она двигалась медленно, все еще слабая после родов, но в ее походке не было ни капли неуверенности. Она крепко прижимала к себе сверток с Аурелом. Ее лицо было бледным и худым, под глазами залегли темные тени, но взгляд был твердым и ясным. Она обвела толпу тяжелым, оценивающим взглядом, и ропот, начавшийся было при ее появлении, тут же стих.