Чётки или джинны из хурджина. Избранное

Я осторожно провел ладонью по синей твердой обложке, пытаясь стереть пыль, как вдруг из него выпал пожелтевший листок, сложенный вчетверо. Аккуратно подняв и бережно раскрыв его, я узнал знакомый размашистый почерк, в конце которого стояло столь знакомое и короткое «хер», взбудоражившее, казалось бы, моё недавнее прошлое, всколыхнувшее и вызвавшее в воображении яркие картинки из калейдоскопа студенческой жизни и заставившее меня вновь потянуться к перу…

Сто метров

Арк. Бухара, 2006 г. Фото автора

Иногда, случайные сценки из жизни, служат довольно убедительным и наглядным примером, подтверждающим неразрывную связь теории с практикой. Нам с Гришей, удалось в этом удостовериться воочию.

Лекции по возрастной физиологии и пластической анатомии проводились в старом здании естфака, расположенном недалеко от Арка — цитадели последних правителей бухарского ханства. Читал нам их профессор Линскис — чрезвычайно язвительный и колкий на язык старик. Впрочем, на «старика» он совсем не «тянул». Несмотря на почтительный возраст, выглядел он вполне импозантно: подтянутый, энергичный и очень мобильный, не взирая на предательски раздавшееся с годами солидное брюшко. Одевался всегда «с иголочки»: скромненько, но со вкусом. Словом, настоящий литовский аристократ.

Студенты уважали и побаивались его. И было за — что. Милый, общительный и добродушный с виду, он обладал воистину дьявольским оружием — острым и разящим наповал язычком. Не язык, а — настоящее жало! Ко всему прочему, он в совершенстве владел актерским мастерством, а потому, свою «жертву» он умервщлял не сразу (какой же, в этом интерес?), а исподволь, не торопясь, вначале «маринуя» до такого состояния, пока «приговоренный» сам не станет умолять о скорейшем приведении приговора в исполнение. Как говорится, «Шекспир отдыхает»…

Он на дух не выносил пьяных мужчин и… жующих жвачку женщин. Поймав за подобным занятием одну из наших сокурсниц, он стал со свойственным ему садистским наслаждением, развивать тему мимики, на примере конкретной студентки, проводя параллели с животным миром и наглядно демонстрируя — к чему это приводит:

— Вы когда-нибудь обращали внимание на жующих в поле коров? — обращался он к покрасневшей от стыда девушке. — И задавались ли вопросом: «почему у них отсутствует мимика»?

И тут же, гениальнейшим образом перевоплотившись в корову, изображал, как она жует: монотонно, с безразлично-отсутствующим взглядом. Действовало ошеломляюще.

Проблема пьянства, похоже, волновала рафинированного аристократа ничуть не меньше. И это было тем удивительнее, что встретить на Востоке пьяного человека, явление, скажем, не совсем обычное. Во всяком случае, в пору нашей молодости.

— В чем существенное отличие человека от животного? — обращался к аудитории профессор, и тут же, не дожидаясь ответа, пояснял. — В том, что человек наделен РА-ЗУ-МОМ! А что делает алкоголь с клеточками мозга? Правильно: разрушает их, приводя, в конечном счете, гомо-сапиенса к скотскому состоянию!

Мы с Гришей невольно съёжились и передёрнули плечами: как раз сегодня, после «пары», у нас была назначена встреча с друзьями, где мы намеревались оттянуться, что называется, «по полной».

— Красиво, а главное — доходчиво излагает, собака… — прошептал мне приятель, сосредоточенно и серьёзно глядя на профессора, в совершенстве изучив скверный и коварный нрав старикана.

В ответ, я ограничился коротким, но чувствительным пинком под столом, давая понять, что сейчас не до шуток: уж, больно мало приглядной выглядела перспектива, попасть под профессорский прицел, с вытекающими неприятными последствиями. К счастью, лекция вскоре подошла к концу и мы с приятелем одними из первых рванули из стен «альма-матер» на свежий воздух. Погода стояла отличная, настроение приподнятое, в предвкушении предстоящего застолья. Глянув на часы, мы поняли, что нужно спешить: ребята нас ждать не будут…

Не доходя метров пятьдесят до автобусной остановки, совершенно неожиданно натыкаемся на забавную редкую «картинку»: на обочине тротуара, в зарослях кустарника, безжизненно валяется пьяный «в стельку» мужичок. Над ним склонился его собутыльник и, раскачиваясь из стороны в сторону, напряженно соображает — как помочь своему приятелю.

— О, смотри: наглядный экспонат от Линскиса в действии! — толкаю я в бок товарища.

Гриша расплывается в улыбке, усмехаясь себе под усы. В это время, стоящий на ногах мужик, поднимает свою голову и, завидев нас, машет рукой, медленно выбираясь на тротуар.

— Брат, дорогой! — обращается он к Грише, прижав правую руку к груди. — Прости, пожалуйста… будь другом… помоги поставить на ноги товарища!

В другой ситуации, мой друг охотно бы послал его куда подальше. Однако, врожденная отзывчивость, чуткость и сострадание заставляют его замедлить шаги и остановиться. На Востоке не принято напиваться, а уж тем более — валяться «трупом». Подобное зрелище осуждается всеми и является непростительным позором! Вероятно, войдя в положение слёзно умоляющего мужика, который ни за что на свете не бросит своего товарища одного, Григорий проникается мужской солидарностью, смягчается и, подойдя к бесчувственному телу, пытается приподнять последнего. В ответ, тот чего-то мычит невнятное, плюется и недовольно размахивает руками. Его приятель, ловит одну руку и закидывает её себе за шею. После чего, пытается подняться вместе с другом. Я тоже осторожно пристраиваюсь сзади, стараясь принять в этом благородном деле активное участие. Наконец, нам удается установить тело вертикально, мы отряхиваем свои руки, собираясь поскорей покинуть эту «сладкую парочку». Но, не тут-то было…

— Друг! Братан!! — вновь умоляюще обращается тот самый мужик и смотрит на Гришу, как на спасителя. — Не бросай! Я тебя прошу! Мне его не донести…

— Ты же просил меня только помочь поднять его?! — удивляется Григорий. — И потом: мы очень торопимся…

— Друг!!! — отчаянно вкладывает в это короткое слово всю свою душу и сердце бедный алкаш, и, махнув рукой перед собой, показывает. — Братка! Вот… только пару шагов… совсем близко…

Короткая внутренняя борьба сменяется жалостью к несчастной паре. Глубоко вздохнув, Гриша покорно подставляет свою шею, брезгливо косясь на грязную «ношу», от которой исходит омерзительный смрад перегара и мочи. Мой товарищ вбирает в легкие как можно больше воздуха, задерживает своё дыхание, и «святая троица» начинает свое неторопливое шествие. Я плетусь сзади, изредка вскидывая вперед свои руки и делая вид, что помогаю. Периодически, Григорий, тяжело выдыхая и поправляя на переносице свои очки, тактично интересуется у «ведомого»:

— Ну, что — пришли?

На что, ушлый мужик, всякий раз, коротко заверяет:

— Всё… почти пришли! Вот… ещё немного… чуть-чуть…

Незаметно, мы оказываемся почти у самой остановки. Терпение моего товарища иссякает, и он раздраженно осведомляется снова:

— Ну, теперь — всё?!

— Вот-вот… — продолжает гундозить себе под нос мужик, глядя перед собой и не обращая внимания на нас. — Сейчас уже придём…

— Так! — не выдерживает более такого издевательства мой приятель и окончательно останавливается. — Мы уже не десять метров, а пять раз по десять прошли! Ты можешь показать конкретно — до какого места?!!

Мужичок же, похоже, крепко уверовав, что удачно загипнотизировал моего друга, продолжает читать свои «мантры»:

— Вот… уже пришли… совсем чуть-чуть осталось… сто метров…

— Что-о?!! — вскипает Гриша так, что запотевшие стекла очков чуть ли не трескаются. — Да пошли вы на х..!!!

Он с силой сбрасывает с себя тяжелую обузу и, не слушая дальнейших бормотаний несчастного, решительно направляется к остановке. С трудом сдерживая себя от невыносимых колик, я беззвучно трясусь от смеха, прячась за спину приятеля. Мы уже и в самом деле здорово опаздываем, так что приходится срочно ловить «тачку».

Всю дорогу Григорий не может скрыть своего возмущения наглостью какого-то «оборванца». Неожиданно, наши взгляды пересекаются и мы, не удержавшись, заходимся в приступе дикого смеха. Однако, чувство обиды и накопившаяся злость, периодически вновь заслоняют всё остальное, и тогда Григорий яростно сжимает кулаки, постукивая ими друг о дружку. В такие минуты, я деликатно отворачиваюсь к окну, любуясь проплывающим мимо пейзажем.

Вскоре, мы въезжаем на территорию студенческого городка и начинаем петлять между однотипными студенческими корпусами.

— Куда, теперь? — осведомляется таксист.

— Направо! — подсказывает Гриша. — А здесь — налево. Теперь прямо… А тут снова направо…

— Всё? — раздраженно уточняет водитель.

— Нет, ещё немного — встреваю я. — Чуть-чуть осталось… сто метров.

После чего, салон автомобиля вновь взрывается сумасшедшим хохотом.

Отмороженный

Встреча однокурсников: Гриша и я. Бухара, 2017 г. Фото автора

На днях, когда я, сидя, как обычно, за компьютером, работал над очередной статьей, неожиданно глухо затрещал домашний телефон. Я удивленно уставился на аппарат, как на некий странный и давно сгинувший в прошлое реликт первобытной эпохи: с тех пор, как в моду прочно вошли «мобильники», последний раз он звонил, наверное, в советские времена. Однако вскоре, придя в себя, я поднял трубку и на другом конце провода услышал до боли знакомый голос:

— Здравствуйте, извините, можно попросить к телефону Голиба?

— Гриша! — радостно выкрикнул я в трубку, вспомнив, наконец, своего товарища по студенческой жизни.

— Узнал, скотина… — разочарованно произнес приятель — а я собрался, было, тебя подколоть.

Я улыбнулся. В сознании мгновенно всплыли яркие и безоблачные картинки из нашего, казалось бы, совсем недавнего прошлого, когда не проходило и дня без того, чтобы не подшутить над кем-либо из сокурсников, не поприкалываться друг над другом.

В этом отношении, мы с Гришей, на курсе, были своего рода Тарапунькой и Штепселем (или, как — чуть позже — Карцевым и Ильченко): он — высокий, худощавый и светловолосый, с озорными и хитроватыми, вечно смеющимися глазами, и я — чуть ниже среднего роста, смуглый брюнет, постоянно ищущий себе приключения на одно место.

— Ты где? В Питере?! — стало доходить до меня постепенно.

— Да! — окончательно рассеял мои сомнения друг — Уже, с полчаса, как из «Пулково»…

— Где ты остановился? У кого? Какой район? — забросал я его вопросами, чувствуя, как из недр моего существа просыпается нечто давно уснувшее и в то же время, такое радостное, волнующее и щемящее душу чувство, словно я ждал этого момента всю жизнь.

— Проспект какого-то Славы…

— Дурак, — совершенно естественно вылетело из меня по привычке, как будто мы и не расставались никогда — не «какого-то», а просто — Славы! — крикнул я в трубку и, желая напомнить ему о наших студенческих подколах, назидательно просветил — Ты что, забыл, что приехал в город-герой, в «колыбель Революции»?

— В «могилу Революции»! — поправил меня Гриша и громко расхохотался своим зычным и неподражаемым смехом.

Рот автоматом растянулся в улыбке, потому, что именно в этот момент мой взгляд уперся прямо перед собой, на стенку, где висела фотография времен студенчества. На ней был изображен эпизод из хлопковой кампании, где мы с Гришей и Дамиром устроились на арбе, а в качестве несчастного ишака, запряжен наш четвертый товарищ.

— Короче, ты в «Купчино»… — попытался я уточнить, однако приятель меня перебил:

— Короче: я приехал сюда для того, чтобы пригласить тебя на свадьбу — и тут же пояснил — Понимаешь, у меня тут сын проживает… с девушкой. В общем, на днях они приняли решение официально зарегистрироваться и сыграть свадьбу. Поэтому, мы с Зоей здесь.

— Вот это, да! Поздравляю!

— Поздравлять будешь через три дня, на свадьбе, понял?

— Гриш, я не знаю… честное слово… — замялся я, мгновенно прикинув, что это событие попадает на середину моей рабочей недели, а потому, меня вряд-ли отпустят с работы. — Я бы с удовольствием, но у меня нету сменщика… я один…

— Ничего, я найду вам повара — огорошил меня друг — Не желаю ничего знать: если ты не придешь, обижусь до конца жизни!

— Гришенька, милый! — взмолился я — Я, конечно-же, постараюсь, но мы с тобой по любому встретимся и посидим у меня, за мантами с водочкой.

— Хорошо — смилостивился товарищ, с явной досадой в голосе. — Только учти: я не пью — завязал…

— А чего так? Послезавтра будет два дня, как завязал? — попытался я пошутить.

— Нет, я серьезно — возразил приятель. — Видимо, своё уже отпил. Могу только пиво.

— Ну, что ж: пиво, так пиво — примирительно заключил я — Собственно, не это главное…

Ё моё, мне не верится: неужели прошло тридцать два года?! Сказать кому — не поверят… Мы ещё пообщались немного, после чего, обменявшись номерами мобильников, условились назавтра созвониться.

— А сейчас иди спать: всё-таки, второй час ночи — напомнил Гриша, прощаясь. — Да и у меня, после вчерашних проводов в аэропорту… голова трещит.

— Как?! — изумился я — Ты ведь сказал, что бросил?

— Бросил — поспешно согласился приятель — но тут… сам понимаешь…

— Понимаю… — протянул я многозначительно, и мы оба расхохотались.

Ночью я долго не мог заснуть: перед глазами, словно в калейдоскопе, проплывали многочисленные эпизоды из нашей бурной молодости, полные безоглядного озорства и рискованных проделок и шуток, порою, на грани жестокости…

С Гришей меня сближало многое. Причем, не только веселый нрав и похожий характер. Родившись и прожив немало лет в Бухаре, мы оба достаточно прочно усвоили многие традиции и неписанные правила Востока. Стоило нам вместе очутиться на каком-либо серьезном и ответственном мероприятии или общественном месте, как чувство юмора мгновенно сменялось сдержанностью и соблюдением тех норм поведения, что диктовались условиями, сообразно текущему моменту. Бестактность, неуважение к традициям и отсутствие деликатности, проявляемые иногда со стороны некоторых неотесанных болванов, одинаково чувствительно коробили и возмущали наши ранимые души, вызывая в нас вполне объяснимый гнев и осуждение.

Я хорошо помню, как, на какую-то свадьбу, куда — как правило — принято приглашать конкретных людей (либо — с супругами), один молодой человек приволок за собой целый «хвост» друзей, знакомых и подруг. Хозяева были в шоке, однако, соблюдая известный такт, постарались не подать виду, дабы не расстраивать приглашенного.

— «Отмороженный!» — помнится, гневно, тогда, прошептал Григорий, и я увидел, как зло и осуждающе сверкнули стекла его очков…

«Интересно, — подумалось мне — прошло столько лет, а мы с ним нисколько не изменились. Впрочем, с чего это я, так уверенно утверждаю? Голос по телефону — это ещё ничего не значит». Вдруг, я поймал себя на мысли, что меня начинают грызть смутные сомнения, причем, довольно-таки своеобразные по своей сути.

«А что, если Гриша исключительно ради приличия пригласил меня на свадьбу? — вздрогнул я, перевернувшись в кровати. — На Востоке, это привычное дело: хозяева должны настаивать, а гости обязаны отнекиваться и сдерживаться. А я… А что, собственно, я? Я же, ничего ещё не сказал… Нет, конечно я всё понимаю: он искренне… в этом нет никаких сомнений. И, тем не менее… Нехорошо, как-то, наверное, получается… Мне ведь, ни разу не приходилось встречаться ни с его сыном, ни — тем более — с неизвестной мне невесткой. Боже мой! Ведь, там будут совершенно незнакомые мне люди! Удобно ли?»

С раздражением я перевернулся на другой бок и закряхтел.

«Ну вот: наверное, вот так и подкрадывается к человеку старость…» — словно в бреду пронеслись в голове последние мысли перед тем, как я окончательно отключился.

Наутро меня разбудил звонок «мобильника». Звонил, как я и предполагал, Гриша.

— Ну, что, старый пердун, ты договорился на работе со своей хозяйкой? — грозно осведомился он.

— Понимаешь, Гриша, я… у меня… скорее всего, ничего не получится — с трудом, пролепетал я, заплетающим языком — Я, конечно же, попробую её уговорить…

— Слухай меня сюда! — грубо перебил Гриня — Я прилетел сюда за тысячи километров в надежде, что увижусь с тобой, что мы вместе погуляем на свадьбе моего сына, что — разделишь нашу общую радость… А ты, тут, плетешь такое… Я тебя совершенно не узнаЮ! — и вдруг, сменив гнев на милость, неожиданно заговорил со мной так сердечно и доверительно, что я вновь перенесся в те далекие и близкие студенческие годы. — Дорогой! Я так по тебе соскучился! Так хочется пообщаться… наконец, обнять тебя крепко… Ну, хочешь, я переговорю с твоим руководством?

От былых ночных сомнений не осталось и следа. Мне сделалось стыдно перед своим другом.

— Не надо, Гриша: я сам обо всём договорюсь. Во всяком случае, приложу все усилия. Поверь!

Хозяйка на удивление легко согласилась дать мне отгул, отчего она сразу сделалась в моих глазах ещё более красивей и привлекательней.

Оставалось лишь, приобрести свадебный подарок и, на всякий случай, приготовить речь. Настроение настолько поднялось и улучшилось, что я принял решение, тут же, сию минуту, связаться по телефону с приятелем, дабы поделиться своей радостью.

Внезапно, совершенно спонтанно, мною овладело игривое настроение и проснулось давно подзабытое и столь знакомое чувство безнаказанности и вседозволенности. И пока я набирал номер друга, в голове стал вырисовываться очередной авантюристический замысел.

— Алё-алё, это Гриша? Привет, дорогой!

— ЗдорОво! — радостно откликнулся ничего не подозревающий товарищ и, с трудом сдерживая своё волнение, коротко поинтересовался — Ну, как?

— Значит, так: мы тут посовещались и единогласно решили, что едем все!

На том конце провода возникла некоторая пауза.

— Алёу, Гриша, ты меня слышишь?!

— Да-да — поспешил ответить мой друг и растерянно промямлил, заметно запинаясь — прости, кто — «все»… и куда «едем»?

— Ты чё, не проснулся, что ли?! — прикинулся я раздраженно-обиженным, едва сдерживая смех. — Мы, домашние! Всей семьёй! Чего тут непонятного?!

На сей раз, пауза повисла аж, на целых десять секунд! Наконец, с трудом переварив для себя эту неожиданную информацию, бедный товарищ тихо выдавил из себя:

— Там… два… двое, только…

— Чего «двое»? — резко переспросил я, включив «дурку» на полную катушку.

— Два места… понимаешь… по списку… — этот лепет невозможно было слушать без сострадания к несчастному.

Я согнулся в три погибели, одной рукой схватившись за живот, а другой — плотно прижимая микрофон. Однако в последний момент, собрав оставшиеся силы, несколько развязным дружеским тоном произнес:

— Да ладно, тебе, Гриш, какой «список», об чём разговор: где двое, там и пять разместятся! Свои же люди! Кстати, нас чуть больше — семь чело… — сдерживаться далее, я уже не мог, а потому меня прорвало — Ха-ха-ха-ха!!!

— Ах-ха-ха-ха!!! — словно эхом прогремело на противоположном конце. — Надо же, сволочь! Как последнего лоха развёл! — ревел Гриша в «трубку» своим низким и хрипловатым голосом.

— Гриша, дорогой! Прости, конечно, но неужели ты всерьёз мог додуматься, что я настолько изменился?! — спросил я друга, когда мы, вдоволь насмеявшись, наконец, успокоились.

— Нет, конечно… — смущенно произнес Гриша, и, словно оправдываясь, виновато продолжил — Просто… всё-таки, столько лет прошло… Мало ли… Я подумал, что может быть ты, со своей писаниной… уже того… малость свихнулся… Ведь, всяко может случиться…

Плоды самосознания

Ляби-хауз — излюбленное место бухарцев. Фото автора

На волне горбачевской «перестройки» и «гласности» Союз, словно карточный домик, вскоре стал быстро разваливаться. Известным итогом явилось повальное провозглашение «независимости» бывших республик.

«Мустакиллик» («Независимость») — это малоизвестное советскому узбеку слово, стало в одночасье родным и близким, обретя вполне осознанный смысл и образ. И, если у незначительной части оставшейся интеллигенции, искренне желающей своей стране процветания и прогресса, добродушная улыбка застыла в саркастической гримасе, то о народе в целом этого не скажешь. Здесь, так же, как и в России, и в других республиках, «долгожданный воздух свободы и демократии» окончательно вскружил головы простым людям, напрочь лишив их остатков благоразумия. Каждый, вдруг почувствовал себя, если не баем, то уж, по крайней мере, значимой единицей, от которого, теперь, многое зависит в родной отчизне.

1992 год. Автобусная остановка. Как всегда, набитый до отказа автобус, не решается сдвинуться с места, пока створки дверей не сомкнутся. На нижней ступеньке «висит» русская женщина внушительных габаритов. Сзади, плотно прижавшись к ней, пытается втиснуться местный колхозник с мешком. Двери никак не хотят закрываться, толпа терпеливо ждет, обливаясь потом, а бедная дама покорно сносит все попытки штурма. Грубый холщевый мешок безжалостно терзает её новые колготки. Наконец, она не выдерживает и, с трудом повернув шею, раздраженно бросает своему «насильнику»:

— Ну, куда ты прёшь?! Куда лезешь?!!

На что тот, не обращая внимания на её протесты, упорно продолжает пыхтеть, бормоча себе под нос:

— Мелезум: ватани худум, мелезум! («Влезу: своя родина, войду!)2

Неприятный разговор

Бухара: старое и новое. Фото автора

У моего брата есть очень забавный импульсивный товарищ, который не совсем хорошо ладит с современной техникой, а потому своеобразно воспринимает информацию, исходящую с мобильного телефона.

Иногда, данный факт дает брату повод — лишний раз по-прикалываться.

Он незаметно звонит рядом идущему другу и, когда тот от неожиданности впопыхах пытается достать свою трубку, моментально даёт «отбой». Так повторяется раз пять.

Издерганный и обезумевший приятель нервно копошится в многочисленных кнопках, пытаясь понять — в чём же, тут дело? Его растерянный и жалкий вид не может не вызвать улыбку.

Естественно на табло всякий раз высвечивается одна и та же информация — «не принятый разговор»