Какая-то история

— Это тебе. Здесь молитвы на французском. Я знаю, ты плохо понимаешь латынь. Я тоже плохо понимаю. Но Бог слышит нас и на том языке, который нам понятен.

Анна берёт книгу. Её пальцы дрожат.

АННА:

— Ваше величество… я не знаю, что сказать.

КЛОД:

— Ничего не говори. Просто помни: ты не обязана быть счастливой. Ты обязана быть собой.

Она уходит так же тихо, как вошла.

Анна остаётся у окна с часословом в руках. За окном — французский дождь.

Крупный план: книга. Анна открывает её на странице с коронацией Девы Марии.

Её палец медленно гладит пергамент.

Голос Анны (за кадр, тихо):

«Помни обо мне…»

— —

Двадцать два года спустя. Тауэр. Рассвет.

Та же книга в её руках. Та же страница. Та же Дева Мария, принимающая корону.

Та же надпись, которую она сделает через много лет:

«Помни обо мне, когда молишься, эта надежда ведёт изо дня в день».

— —

Я так глубоко погрузилась в чтение, что очнулась лишь тогда, когда услышала, как Карина благодарила по-французски проводника, который зашёл напомнить нам, что наша станция следующая. Я словно застряла где-то внутри, осмысляя прочитанное и возвращая внимание в окружающее нас купе.

Я отдала телефон Карине и закрыла глаза. В голове всё ещё звучали слова Клод: «Ты не обязана быть счастливой. Ты обязана быть собой». Раньше я думала, что быть собой — это значит делать то, что хочешь. Покупать красивые вещи. Ездить, куда вздумается. А сейчас, в этом поезде, несущемся сквозь французские поля, я вдруг поняла: быть собой — это позволить себе не знать. Не иметь готовых ответов. Просто ждать. Как Анна у окна.

Подруга заметила мою растерянность и, улыбнувшись, сказала:

— Давай доберёмся до отеля, оставим вещи и поищем, где можно вкусно поесть и обсудить мою работу.

Зная Карину очень давно, я была готова к тому, что всё время съёмок она будет уединяться, вживаться в роль, так сказать, и уж самое последнее, что она хочет в «рабочие дни», — так это поговорить. Словно услышав мои мысли, она сказала:

— Ты спросила меня, почему я выбрала играть эту роль. Потому что впервые в жизни мне предложили играть саму себя. Мне нужно сыграть Душу, которая смотрит на мир через человеческие глаза и, пренебрегая массовым невежеством, проявить именно Её желание. Я попросила тебя полететь со мной, потому что только ты знаешь и понимаешь меня так, как никто не понимает. И именно эту свою часть, скрытую ото всех, мне придётся в эти дни достать и проявить перед камерой. Давай доберёмся до отеля, и я расскажу тебе задачу, которую мне написал режиссёр после того, как утвердил меня на роль.

Глава 6. Французский завтрак

Мы остановились в небольшом отеле Ibis Blois Centre Château в самом центре города, недалеко от замка, в котором уже завтра начнутся съёмки. По дороге в отель Карина рассказала, что режиссёр мог бы использовать новейшие цифровые технологии, сильно сократив расходы на декорации. Но он решил использовать живые стены, живой свет, которые помнят Анну.

Мы быстро оставили вещи, каждая в своём номере, и спустились в лобби отеля. Оказалось, что в отеле есть кафе-бар, и мы с радостью расположились в нём.

Карина принесла с собой листок и после того, как мы сделали заказ на еду и напитки, протянула его мне.

— Вот краткая режиссёрская мысль, которую он передал не только актёрам, но и всей съёмочной группе.

Предисловие режиссера

Этот фильм — не о том, что случилось с Анной Болейн. Он о том, что случилось внутри неё.

Мы не восстанавливаем историю. Мы входим в тишину. В паузы между словами, во взгляды, которые не отводят, в руки, которые держат книгу так, словно это тело Христа.

Здесь нет злодеев. Генрих — не чудовище, а человек, испугавшийся собственной любви. Кромвель — не демон, а чиновник, выбравший власть вместо совести. Анна — не святая, а женщина, которая семь лет училась говорить «нет» и так и не научилась говорить «да» без страха.

Всё, что вы увидите, — правда. Не та правда, что лежит в архивах, а та, что живёт в камнях Мехелена, в свете Фонтенбло, в выцветших чернилах часослова.

Мы снимаем там, где стены помнят. Где снег всё так же падает на дворец Маргариты Австрийской. Где Луара всё так же отражает небо, на которое смотрела девочка, не знавшая, что умрёт королевой.

Этот фильм — молитва. Не религиозная, не доктринальная. Просто — пауза, в которую можно войти и услышать собственное сердце.

Я приглашаю вас в эту тишину.

Le temps viendra.

Я прочитала текст, и меня охватило невероятное чувство, схожее с тем, что мне приоткрыли или собираются приоткрыть какую-то великую тайну. Всё внутри замерло в предвкушении. Невероятное таинство воцарилось внутри. Ароматный кофе уже стоял на столе, когда я дочитала режиссёрское предисловие.

Карина молча, мягко улыбаясь, смотрела на меня. Она дала мне ещё мгновение побыть в прочитанном и заговорила:

— После того как меня утвердили на роль, меня пригласил режиссёр пообщаться наедине. «Карина, я выбрал тебя на эту роль, потому что Присутствие невозможно сыграть. Оно либо есть в кадре, либо его нет. Актриса может выучить текст, попасть в мизансцену, расплакаться по команде — но если внутри неё пустота, зритель увидит пустоту. У Анны Болейн пустоты не было. И у тебя её нет. Вырази свою Душу, выпусти её. Будь Причиной, а все твои актёрские способности как следствия проявятся сами. Не играй — Будь!» — сказал режиссёр и через паузу продолжил. — «Эти сцены — не о событиях. Они о тишине между словами. О паузах, которые длились дольше, чем позволял этикет. О взглядах, которые не отводили. О руках, которые не дрожали. Я заметил, что все эти качества раскрыты в тебе как в человеке. Тебе не надо их объяснять. Вот даже сейчас — ты ни разу не отвела, не опустила глаза. Ты слушаешь меня, и я полностью уверен, что слышишь. Вот что я хочу увидеть в кадре. То, что находится в паузе между словами, между мыслями. Тишину как движущую силу, как преобразователь заблуждений, как паузу для выбора в пользу Любви».

Она немного помолчала и сказала самое важное:

— Ответ на твой вопрос, почему я выбрала эту роль: этот фильм о Душе, о Боге, который был раскрыт в Анне так полно, что ей не нужно было доказывать Его существование. — И добавила:

— Режиссер мне приоткрыл свое видение. Он считает, что любое человеческое восприятие Бога неверно, потому что Бог непостижим. Невозможно проявить, сыграть Присутствие Бога так, как ты считаешь. И предложил мне быть витальной. Просто Быть.

После её слов мир словно остановился. Я не могу передать глубину момента, осознаний, которые проступали в моём сознании пока ещё беззвучно, и волшебство момента, сопричастности к чему-то великому.

Карина снова заговорила первая:

— Завтра утром я познакомлюсь с девочкой-актрисой, которая играла двенадцатилетнюю Анну. Мы будем синхронизировать наши жесты, взгляды.

— Я даже не знала, что так происходит, — услышала я свой голос.

— Да, очень интересная часть работы. Сонастроиться с другим человеком, играющим ту же роль. Наша задача передать, что мы — один повзрослевший человек. Натали уже закончила съёмку своих эпизодов, и завтра я подхвачу её жесты рук, взгляд. — Она сделала паузу. — А вечером будет сцена «Прощание», которую ты читала, и мне ещё предстоит сыграть Анну, которой шестнадцать лет. Ну, это уже будет через три дня и в другом замке. — Подруга улыбнулась мне и подмигнула. — Хочешь посмотреть на это?

— Если можно, то конечно! — я чуть не подпрыгнула на кресле от радости. Меня всё ещё переполняли чувства, которые никак не определялись. Но их было так много, что мне становилось даже не по себе.

— Я сейчас пойду на встречу со съёмочной группой, а вечером мы можем вместе поужинать и прогуляться перед сном. Что скажешь?

— Прекрасное предложение! Меня так сильно переполняют чувства, что я боюсь захлебнуться, — честно сказала я, улыбаясь. — Я пойду в номер и хотя бы часть их попробую осмыслить.

— Очень хорошо тебя понимаю, — искренне сказала подруга.

Мы быстро закончили трапезу, и я пошла в свой номер. Наспех переодевшись после дороги и умыв лицо, я приготовилась поразмышлять, прилегла на кровать и… уснула.

Я крепко проспала больше двух часов, а когда проснулась, то поняла, что времени осталось только на то, чтобы привести себя в порядок. Уже вечерело. Потихоньку в сознание возвращались впечатления поезда, обеда, перемешанные с моим восприятием Анны Болейн. Мысли уносили меня то в размышления об Анне, то о маленькой двенадцатилетней актрисе, то о роли шестнадцатилетней Анны, которую должна сыграть моя тридцатилетняя подруга, то о словах режиссёра, которые он написал и которые отдельно сказал Карине. Кто этот человек, какие мысли он носит в себе и собирается воплотить? Не было ни ясности, ни последовательности в моих размышлениях. И лишь чувство предвкушения, таинства и сопричастности словно раздувало мою грудную клетку изнутри и непременно вызывало улыбку.

Вечером мы спустились ужинать вместе с Кариной. Мысли путались, и впервые я почувствовала большую потребность обсудить их все со своей подругой. Но все они ускользали, и я сдалась. Я просто поинтересовалась, как прошёл её день, точнее, пара часов, которые мы провели не вместе.

— Мы посетили замок. Сегодня выстраивали декорации и выставляли свет. Завтра утром с маленькой Натали мы зафиксируем важные переходные этапы, которые помогут зрителю понять, что мы обе — Анна, — улыбнулась подруга.

Я снова почувствовала стройность мысли и очень порадовалась этому. Сейчас моё внимание было полностью направлено только на кино, точнее, на его производство. Все остальные мысли стихли.

— А ты можешь поделиться со мной, как вы будете это делать? — с искренним любопытством спросила я.

— Конечно. Натали уже отсняла сцену в замке австрийской королевы в Бельгии, и кадр закончился тем, что она, Анна, закрывает подаренный Маргаритой Австрийской часослов. А завтра моя сцена «Прощание» начинается с того, что мои руки лежат на часослове. Натали сделала заранее микродвижения пальцами, словно боится уронить книгу, и я сделаю точно такое же еле заметное микродвижение — чуть согнутые пальцы. Руки будут уже разные, но принадлежащие всё той же повзрослевшей Анне. Камера покажет впервые моё лицо, где я перевожу взгляд с книги на Клод, которая входит в зал. Этот жест должен быть отрепетирован с обеими актрисами. Зритель увидит жест с книгой в сцене «Снег» и вспомнит в сцене «Прощание». Связь возникнет на подсознательном уровне.

— А ещё некоторые моменты, — продолжала она, — например, «один взгляд». Мы должны с Натали смотреть на мир одинаково. Не играть глазами, а именно смотреть. У Анны в любой сцене есть этот взгляд человека, который видит больше, чем говорит. Один голос — интонационно. Разумеется, у нас голоса разные, но интонационный рисунок должен совпадать. К примеру — та же пауза перед ответом. Тот же ритм речи. Та же манера заканчивать фразу чуть тише, чем начинать. И, конечно же, осанка. Спина. Это самое главное. Анна держит спину прямо, даже когда боится, даже когда одна, даже в Тауэре. Обе актрисы должны нести это как корону. Это создаст невидимую нить между нами. Ты знала, что мать Анны учила её: «Корона не на голове, Анна, корона в позвоночнике»? — улыбнувшись, спросила Карина.

— Ох, — искренне и с улыбкой вздохнула я, — я полагаю, что я совсем ничего не знаю об Анне. И очень рада, что смогу узнать через тебя.

— Да, читая сценарий, я тоже была сильно удивлена тому, какое впечатление было у меня до работы с режиссёром и как совершенно по-новому я увидела её благодаря ему. Поверь, твои удивления только начинаются. Я радуюсь, представляя, как многое тебе откроется, так же, как и мне, через эту историю. Совершенно иную Анну, которую впервые увидит мир.

Карина говорила вдохновенно, смакуя свои осознания, и нежно, словно мать, которая знает, что её ребёнка ждёт что-то очень удивительное, чему ребёнок непременно порадуется.

— Пойдём немного прогуляемся перед сном? — предложила подруга.

— Конечно, — стала подниматься я из-за стола, не желая терять драгоценные минуты.

Глава 7. Золотой час

Весь день Карина работала в замке, выстраивая переходные сцены с Натали, и мы договорились, что я пойду на съёмочную площадку к «золотому часу» — часу, который наступает перед закатом. Именно на этот час и на этот свет рассчитывал режиссёр, снимающий сцену.

Я стою в углу, прижимаясь спиной к холодному камню, чтобы не мешать. Здесь пахнет вековой пылью и воском от свечей, которые операторы расставили по комнате. Тишина такая, что слышно, как гудит свет — дорогой, кинематографический, который льётся из окон.

За окном — золотой час.

Всё именно так, как ты мне рассказывала на нашей вчерашней прогулке: свет мягкий, длинный, почти жидкий. Он лежит на каменном полу полосами, и в каждой полосе танцуют пылинки. Замок за окном — не декорация. Он настоящий. Он помнит.

И в этом свете стоит она.

Моя подруга.

Мы знакомы пятнадцать лет. Я знаю, как она морщит нос, когда смеётся над моими шутками. Знаю, что она боится пауков и не умеет просыпаться без кофе.

Сейчас я её не узнаю.

Я смотрела не только на Карину. Я смотрела на оператора. Он двигался вокруг неё медленно, почти беззвучно, как будто танцевал. Его камера была продолжением его тела, а он сам — продолжением света. Мне показалось, что так и рождается кино: когда люди перестают быть людьми и становятся вниманием.

Она стоит у окна в профиль. На ней тёмно-фиолетовое платье — тяжёлое, с длинными рукавами, которое ей помогали надевать сорок минут. Волосы убраны, открыта длинная шея. Та самая шея.

Она не двигается.

Просто стоит и смотрит на свет. Режиссёр сказал: «Жди. Просто жди. Мы скажем, когда начнём». И она ждёт. Но это не пассивное ожидание. В ней есть что-то, чего я никогда не видела в обычной жизни. Какая-то невероятная сосредоточенность. Будто она не в комнате, а где-то глубоко внутри себя.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю: она не играет. Она становится.

Сейчас она стоит — и Анна здесь.

Я вижу это по её спине. Ты говорила мне: «Корона не на голове, корона в позвоночнике». Сейчас я вижу этот позвоночник. Она стоит так прямо, будто у неё внутри стальной стержень, который держит не только её тело, но и всю историю.

— Начали! — тихо командует режиссёр.

В комнату входит другая актриса. Королева Клод. Бледная, тихая, в скромном платье. Она подходит к моей подруге.

— Ты не хочешь уезжать, — говорит Клод.

Моя подруга медленно оборачивается. И я вижу её глаза.

Господи.

Это не её глаза. Это глаза человека, который семь лет учился ждать, который держал в руках запрещённую книгу и не испугался. Это глаза женщины, которая уже знает, что умрёт на эшафоте, но сейчас — в эту секунду — она ещё жива и ещё надеется.

У меня перехватывает горло.

Я знаю эту женщину. Я мыла с ней посуду после вечеринок. Я лечила её простуду. Я слушала её жалобы на сценарии и режиссёров.

Сейчас передо мной стоит Анна Болейн.

Они говорят. Я не слышу слов — только интонации. Голос моей подруги стал ниже, спокойнее. В нём появилась та самая пауза, о которой мы столько говорили. Она не торопится отвечать. Она дышит между фразами, и в этом дыхании — целая жизнь.

Клод протягивает ей книгу. Маленький потёртый часослов.

Моя подруга берёт его. И я вижу её руки — те самые руки, которые я видела тысячу раз, — как они дрожат. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но я знаю эту дрожь. Это не актриса. Это она сама, живая, настоящая, тронутая до глубины души.

— Ты не обязана быть счастливой, — говорит Клод. — Ты обязана быть собой.

Моя подруга смотрит на книгу. Потом поднимает глаза.

И в этих глазах — благодарность. Такая огромная, что мне кажется, я сейчас расплачусь.

— Стоп! — кричит режиссёр. — Боже мой, это гениально! Снято!

И вдруг — тишина ломается.

Моя подруга выдыхает. Плечи опускаются. Она снова становится собой. Смотрит на книгу в руках, потом на меня, улыбается растерянно и шепчет одними губами:

— Ну как?

Я не могу говорить. Я просто киваю и улыбаюсь, потому что если открою рот — разревусь.

Она выходит из света, подходит ко мне. Платье тяжело шуршит. Она пахнет потом, старой тканью и свечами.

— Я так волновалась, — шепчет она. — Ты не представляешь.

Я обнимаю её. Чувствую, как дрожит её спина. Та самая спина, которая минуту назад держала корону.

— Ты была невероятна, — говорю я. — Я не видела тебя. Я видела ЕЁ.

Она смотрит на меня — и вдруг её глаза становятся мокрыми.

— Правда?

— Правда.

Свет за окном всё ещё золотой. Где-то за стеной суетятся осветители. А мы стоим вдвоём в углу, и я держу её за руку. Руку Анны Болейн, которая на минуту стала её рукой.

И я думаю: вот оно. Вот ради чего всё это.

Не ради славы, не ради денег, не ради того, чтобы увидеть своё имя в титрах. Я наконец-то поняла, какую роль ждала моя подруга, лишая себя комфорта и оберегая своё сознание. Она была собой, и в то же время на эту минуту она показалась мне большей, чем Карина или Анна. В этом золотом свете весны она показалась мне бессмертной.

Глава 8. Шестнадцатилетняя Анна

— Завтра мы будем снимать шестнадцатилетнюю Анну, — улыбнулась подруга мне за ужином.

Мы уже переехали в другой отель, который находился ближе к усадьбе, где жил Леонардо да Винчи. Во время переезда и моих посещений съёмок я познакомилась с некоторыми актрисами и другими членами съёмочной группы. Все удивительно открытые люди. Мы немного общались, все были погружены во внутреннюю подготовку к работе. Единственный, кого я видела мельком, не имея возможности разглядеть, — это был режиссёр. Он всё свободное от съёмок время проводил в одиночестве. Я люблю уединение, и для меня его отстранённость не показалась чем-то удивительным.

Мне разрешили и в этот раз присутствовать на съёмках. Снимали в Кло-Люсе — усадьбе, где когда-то жил Леонардо да Винчи.

Сад уже вовсю цвёл, яблони стояли в белой кипени, и ветер иногда сдувал лепестки прямо в кадр. Операторы ругались — лепестки создавали блики, — а режиссёр сказал: «Оставьте. Это подарок».

Я посмотрела на него. Он стоял чуть поодаль, в тени, и смотрел не на камеру, не на актрис, а на свет. Лица я не разглядела — только силуэт. Но почему-то мне показалось, что он улыбается. Не нам, а чему-то, что видит только он. Может быть, той самой Анне, которая уже была здесь пятьсот лет назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Альфред Адлер: Целостность личности. В отличие от Фрейда, который настаивал на расщеплении личности и борьбе внутренних начал, Адлер утверждал, что сознательное и подсознательное друг другу не противостоят. Цели, желания, чувства, на первый взгляд разрозненные, — воплощение единства, которым и является личность.

Влияние осознанного творческого начала. Именно оно, по мнению Адлера, способно менять направление, в котором развивается индивид. Творческое «Я» формирует так называемый жизненный стиль, который включает вкусы, привычки, особенности постановки целей, методы их достижения, манеру поведения.

Чувство общности. Оно позволяет корректно выстраивать межличностные связи, оказывается стимулом для генерации новых культурных ценностей. Оценить развитость чувства общности можно по тому, как человек относится к интимно-романтическим взаимодействиям, окружающим, труду.

Важность целеориентированного поведения. По мнению Адлера, цели и ожидания больше влияют на поведение человека, чем впечатления прошлого.