Ленмор. Тот, кто помнит

— Ты веришь в смерть как в сущность?

— В Ленморе сущности верят в нас. Это наш главный закон. Если ты достаточно сильно веришь во что-то, оно становится реальным. Король верит, что он бог — и он бог. Я верила, что маска защищает меня от прошлого — и она защищала десять лет. Ты веришь, что смерть идёт за тобой — и она придёт.

Рейвен покачал головой.

— Я не верю в смерть как в сущность. Я верю в смерть как в биологический процесс. Прекращение сердцебиения, мозговой активности, метаболизма. Никакой женщины в чёрном с косой.

— Твоя вера слабее, чем вера Ленмора, — сказала Серена. — Здесь слова имеют вес. И слово «смерть» — самое тяжёлое из всех.

Она взяла поднос. Каша была съедена почти полностью — Рейвен заставил себя доесть всё, хотя пресная масса едва лезла в горло.

— У тебя осталось два дня, — сказала Серена. — Если хочешь найти гробницу Ленор — иди сегодня ночью. Днём коридоры полны Стражей. Ночью они спят. Но помни: стены не спят никогда.

Она повернулась к двери.

— Серена, — окликнул её Рейвен. — Спасибо.

Она замерла на пороге.

— За что?

— За то, что ты всё ещё хочешь знать правду. В мире, где правду запрещено помнить, это дорогого стоит.

Серена ничего не сказала. Она вышла в коридор, и дверь за ней закрылась сама собой — без скрипа, без звука, как будто её и не было.

Рейвен остался один.

Он посмотрел на свечу. Она догорела ровно наполовину — значит, прошло около трёх часов с момента его пробуждения. У него было ещё два дня и девять часов. Или около того. Время в Ленморе текло странно — не равномерно, а рывками, как песок в старых часах, который застревает в горловине.

Он встал и подошёл к двери.

Толкнул.

Дверь открылась.

В коридоре было темно. Абсолютно темно — ни свечей, ни факелов, ни лунного света из окон. Окон здесь вообще не было. Рейвен сделал шаг вперёд и почувствовал под ногами каменный пол — холодный, скользкий, покрытый чем-то, напоминающим слизь.

Он вытянул руку и коснулся стены. Камень был влажным. И тёплым. Как живая плоть.

Стены помнят, подумал он. И стены смотрят.

Он пошёл вперёд, не зная, куда идёт. Коридор вился, разветвлялся, сужался и расширялся, как пищевод гигантского животного. Где-то далеко капала вода — ритмично, как метроном. Рейвен пошёл на звук.

Капля привела его к лестнице. Она шла вверх — крутая, винтовая, ступени из чёрного мрамора. Он начал подниматься, считая ступени по привычке, хотя сам не понимал, зачем ему это число. На десятом пролёте лестница кончилась.

Он оказался в коридоре, который пах иначе.

Здесь пахло ладаном. И розами. Живыми розами, не теми чёрными, гниющими, которые лежали в его первой камере. Настоящими, свежими, с капельками воды на лепестках.

Рейвен двинулся по запаху. Коридор расширился. В конце его была дверь. Не деревянная, как в камере. Не железная. Дверь из чёрного стекла — такого же, как трон Аурелиана. На уровне глаз на стекле были выцарапаны слова:

«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЛЕНОР. ТА, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ ОПЛАКИВАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ПЛАЧ ПО НЕЙ НИКОГДА НЕ КОНЧИТСЯ.»

Рейвен положил ладонь на стекло. Оно было холодным. Но под холодом чувствовалось что-то ещё — тепло, как от тела, спящего по ту сторону.

Он толкнул дверь.

Она не поддалась.

Тогда он закрыл глаза и сказал, обращаясь к пустоте:

— Этой комнаты не существует. Король так думает каждый день. Но я — не король. Я думаю иначе. Я думаю, что эта комната есть. И я в неё войду.

Он толкнул снова.

Стекло треснуло.

Не пошло паутиной, как обычное стекло. Оно треснуло одним длинным, идеально прямым разломом — от верхнего края до нижнего. Сквозь трещину пахнуло холодом и розами.

Рейвен шагнул внутрь.

ГЛАВА ВТОРАЯ. «ЧЕРНЫЙ КОТ И КИРПИЧНАЯ СТЕНА»

Комната была маленькой.

Рейвен ожидал чего-то грандиозного — собора, склепа, хотя бы зала с колоннами. Но комната, в которую он вошёл, напоминала спальню ребёнка. Метра три на четыре. Низкий потолок. Одно окно — заколоченное досками, но сквозь щели сочился серый свет, хотя снаружи должна была быть ночь. В углу — кровать под балдахином. Балдахин чёрный, бархатный, с потёртостями. На кровати — гроб.

Не тот стеклянный, что стоял в тронном зале. Этот был деревянным, тёмным, с медными ручками по бокам. Крышка — приоткрыта.

Рейвен подошёл ближе. Пол скрипел под ногами — доски, не камень. Обычные сосновые доски, какие бывают в старых домах. Запах ладана здесь смешивался с запахом детской присыпки и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного — формалина или того, что заменяло здесь формалин.

Он заглянул в гроб.

Девушка лежала с закрытыми глазами. Ей было лет семнадцать — восемнадцать. Тонкие черты лица, светлые волосы, рассыпанные по подушке из чёрного шёлка. Белое платье с кружевными манжетами. На груди — сложенные руки, между пальцами зажат засохший цветок. Чёрная роза, конечно.

Она не выглядела мёртвой. Она выглядела спящей. Щёки розовые, губы влажные, ресницы длинные и тёмные — такие бывают у живых, не у покойниц.

— Ленор, — тихо сказал Рейвен.

Девушка не ответила. Конечно, не ответила. Она была мертва. Или нет? Он протянул руку к её лицу, замер в сантиметре от щеки. Кожа казалась тёплой. Он знал, что труп остывает — примерно на градус в час, пока не сравняется с температурой окружающей среды. В комнате было холодно, градусов десять. Если бы девушка была мертва, её кожа была бы ледяной.

Он коснулся.

Тёплая.

Рейвен отдёрнул руку, будто обжёгся. Сердце заколотилось где-то в горле. Он сделал шаг назад, упёрся спиной в стену и заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Она не мертва, — сказал он вслух, чтобы услышать свой голос. — Или она мертва, но здесь другие законы физики. Или она никогда не была живой. Или…

Он не договорил. Потому что в углу комнаты что-то шевельнулось.

Рейвен резко повернулся. В углу, за кроватью, сидел кот. Чёрный. Огромный — размерами с небольшого пса. Глаза жёлтые, вертикальные зрачки сужены в щёлочки, хотя в комнате было темно. Кот смотрел на Рейвена. Не просто смотрел — оценивал. Взглядом хищника, который решает, стоит ли нападать или лучше подождать.

— Ты, наверное, тот самый чёрный кот, — сказал Рейвен. — Из закона. Кто украдёт чёрного кота — будет заживо замурован.

Кот моргнул. Один раз. Медленно, как будто подтверждая: да, это я.

Рейвен никогда не боялся кошек. Но эта кошка заставляла его бояться. Не потому, что она была большой или дикой. А потому, что она была неправильной. Её шерсть не лежала ровно — она стояла дыбом, хотя животное не выглядело напуганным или злым. Её хвост двигался не плавно, а рывками — дёрг, пауза, дёрг, как у сломанного механизма. И самое странное — у кота не было тени.

При свете серой луны (или чего там светило сквозь заколоченное окно) все предметы в комнате отбрасывали тени. Кровать отбрасывала. Гроб отбрасывал. Даже подсвечник на туалетном столике отбрасывал тонкую кривую тень. А кот — нет.

Рейвен перевёл взгляд на девушку в гробу. У неё тоже не было тени.

— Значит, вы оба из одного материала, — сказал он. — Или не из материала вовсе.

Кот встал. Потянулся — длинно, сладко, как делают все кошки после сна. Потом прыгнул на край гроба и уселся там, прямо у изголовья Ленор. Жёлтые глаза смотрели на Рейвена с выражением, которое он не мог прочитать. В кошачьих глазах вообще трудно что-то прочитать, но сейчас ему казалось, что кот насмехается над ним.

— Ты знаешь, что здесь происходит? — спросил Рейвен.

Кот мявкнул. Обычное кошачье «мяу», но в этом звуке было что-то человеческое. Не то чтобы кот заговорил — нет, звук оставался звуком животного. Но интонация… Интонация была вопросительной. Как будто кот переспрашивал: «А ты сам-то знаешь?»

Рейвен подошёл к туалетному столику. Там стояли вещи, которые могли принадлежать молодой девушке: расчёска с выпавшими волосами, зеркальце в серебряной оправе, флакон духов с надписью «Ленор» на этикетке, книга. Не та, что в библиотеке. Другая. Маленькая, в кожаном переплёте, с застёжкой.

Он открыл застёжку. Ключик щёлкнул — металлический, настоящий, не иллюзорный. На первой странице было написано изящным женским почерком:

«Дневник Ленор. Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Или я сплю. Или я наконец проснулась. Я сама не знаю, что хуже.»

Рейвен сел на край кровати (балдахин качнулся, посыпалась пыль) и начал читать.

«Сегодня отец пришёл ко мне в комнату. У него были красные глаза. Он сказал, что видел сон. В этом сне он был богом. Не королём — богом. Он создавал миры одним словом и разрушал их одним вздохом. Я спросила: «Это был просто сон, папа». Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то кощунственное. «А что такое сон? — спросил он. — Может быть, сон — это единственная настоящая реальность, а всё, что мы называем явью — просто сон внутри сна?»

Я не знала, что ответить. Мне было двенадцать.»

Рейвен перелистнул несколько страниц.

«Мне пятнадцать. Отец изменился. Он больше не улыбается. Он больше не выходит из дворца. Он спит по три часа в сутки, а остальное время пишет законы. Сегодня он издал указ, что все граждане Ленмора должны носить чёрные глаза. Я спросила, как это возможно. Он сказал: «Если они достаточно сильно захотят — их глаза станут чёрными. А если не захотят — я заставлю их захотеть».

Я боюсь его. Я боюсь не потому, что он злой. Я боюсь, потому что он верит. Когда человек верит достаточно сильно, он перестаёт слышать других. Отец больше не слышит меня.»

«Мне семнадцать. Сегодня он сказал, что я умру. Не потому, что он хочет моей смерти. А потому, что моя смерть сделает Ленмор вечным. Он сказал: «Если ты умрёшь, Ленор, я буду скорбеть о тебе вечно. А вечная скорбь — это единственное, что может удержать этот мир от распада. Ты станешь моим якорем. Моей Ленор. Моей вечной утратой».

Я спросила: «Ты хочешь меня убить?»

Он ответил: «Я хочу, чтобы ты умерла. Это разные вещи».»

Рейвен закрыл дневник. Руки дрожали.

Он посмотрел на девушку в гробу. Ей было семнадцать, когда отец решил, что она должна умереть. Не убил — просто решил. И его решение стало реальностью, потому что в Ленморе реальность подчиняется вере. Он поверил, что его дочь мертва — и она умерла. Или перестала быть живой. Или застряла между жизнью и смертью, как этот кот, у которого нет тени.

Кот всё ещё сидел на краю гроба. Теперь он мыл лапу — тщательно, с каким-то вычурным изяществом, как будто знал, что за ним наблюдают.

— Ты был её котом? — спросил Рейвен.