Карельская черника: отражение души туманного озера. Современная проза и поэзия

Ачима шмыгнула носом, на миг став совсем дитятей, а потом серьёзно кивнула:

— Я соберу рюкзак сама. И знаю, что Карелия — край лесов и вод. Нам на уроке «Окружающего мира» сказывали. Там водятся медведи и росомахи. Но не станем мы их бояться, да, пап? Потому что ты — самый сильный.

Бава расхохотался — громко, открыто, как давно уже не смеялся. Подхватил он дочь на руки, закружил по кухне, и её косы взметнулись, разбрасывая ленты, а Мира глядела на них, стоя у печи, и утирала очи тыльной стороной ладони.

— Собирайся, рысёнок, — молвил Бава, опуская Ачиму на пол. — Завтра на заре мы выезжаем. Будем глядеть, как туман поднимается над водой, слушать тишину и быть вместе. Сие и есть самое главное.

В кухне пахло кашей и счастьем — тем особым, что наступает, когда все планы сошлись, когда решение принято, и когда впереди — три седмицы покоя, где нет ни мёртвых, ни срочных строк, ни школьных звонков. Только лес, озеро, туман и три сердца, бьющихся в один лад.

Бава, Мира да Ачима — единоутробная семья, где лад с любовью век векуют. Как три ветви одного древа родового, корнями они в тугой узел сплелись, а листвою к солнцу тянутся — не разлить их студёной водой, не разлучить лихой годиной, ибо в сердце у каждого жарко теплится общий огонь очага, что сквозь годы и непогоду светит. Отец, мать и дочь — всё ладно у них, складно. Под дланью Родных Богов в любви да в мире они век доживают, друг друга берегут, как зеницу ока.

Единый корень в почве вековой, Три ветви к небу тянутся упрямо. Под вечною и мудрою листвой — Отец и дочь, и ласковая мама. Сплелись сердца в неразрывный узел, Где каждый вздох на три любви поделен, И рок, что в жизни многих переменчив, Пред этой силой кроток и смиренен. Отец и мать, и дочка нежная, словно свет, Что из одной лампады льётся ровно. Здесь места распрям и разлуке нет, Всё слажено, всё ладно и духовно. Их не разлить студёною водой, Не сокрушить порывом бури хладной, Они идут дорогою одной, Своей судьбе доверившись отрадно. В груди у каждого живой огонь горит — Очаг домашний, в коем нет остывших. Их Род святой от немощи хранит, Любовью души до краёв наполнив. Как зрачок ока, берегут покой, В единстве видя высшее начало, Чтоб их семья под Божьей дланью той Во век веков беспамятства не знала. Течёт река времён из края в край, Но узел крепок, древо густоцветом Цветёт и молит: «Нас не разлучай», Лучась в ночи неугасимым светом. Счастливый круг, где совесть и тепло, Где лад и мир — единственная правда. Сквозь все года, и горестям назло, Они — одна великая награда.

Отпуск в тумане Карелии

Утро встретило их серым московским небом — низким, тяжёлым, словно налитым свинцом, обещающим скорый снег. Бава поднялся затемно, за час до будильника: привычка, въевшаяся в кровь за годы дежурств, не отпускала даже на пороге отпуска. Он бесшумно, по-хозяйски собрал последние мелочи — зарядные устройства, аптечку, книгу жены: сборник повестей, стихов и сказок, который они будут читать по вечерам, — хотя в такие дни читать просто некогда: дочь в школе, у неё свои книги, Бава в морге — не до книг; но с этой книгой он привык чувствовать себя в безопасности, как с оберегом.

Мира вышла из опочивальни уже в сборе: вязаный шерстяной кардиган, джинсы в обтяжку, на плечах — тот самый платок, что приметил он ещё вчера. Очи её светились ясно, словно вода ключевая на заре — видать, спала она на диво крепко, без привычных ночных видений. Он принял то за доброе знамение. Чемоданы стояли у порога — три ладных исполина: его, её и дочерин. Ачима сама собрала свой рюкзак — девочке виднее, что в дорогу надобно. Родители не встревали, лишь чертили рубежи, давая десятилетней барышне право выбирать и волю быть собою, пусть малой, да уже не по годам самосильной.

В доме царил благоговейный покой. Мира была хозяйкой знатной: у неё всё по полочкам — как мысли в голове, из коих она потом складывала книги. «Чтобы вышло как по маслу, надобно долго сбивать молоко», — говаривала она о своём ремесле, и благодарные читатели чуяли ту выверенную лёгкость. Бава, патологоанатом по ремеслу, глядел на жизнь иначе: день за днём он стоял рядом с великой Матерью Смертью — Марой-Мареной, — оттого и жизнь пил вкусными, радостными глотками, без свар, перекоров и пустой маеты. Был он искусным врачом, верным и любящим мужем и отцом на загляденье.

Ачима — их дочь — росла с норовом непростым: то бельчонком ласковым, то вдруг — рысёнком с огнём в очах. Жила она в семье ладной, да в гимназии общалась с людьми разными, и были там семьи с судьбинами иными. Девочка с малых лет училась отделять зёрна от плевел. Умна не по годам, с костяком внутри — сама строила свою жизнь. Родители лишь подсобляли, наставляли, воспитывали, давали волю слову, одежде, мыслям — всему. Здоровое дитя, любящее гаджеты, но умеющее быть настоящим.

И этим утром говорил он жене своей такие слова: «Смотри-ка, жена моя — словно заря ясная. Хороший знак. И дочка наша — крепкий орешек. Всё будет ладно. Эх, Мира Алексеевна, Мира… как же я люблю тебя, моя писаная красавица. И Ачиму — нашу гордость. Поедем, поглядим на свет белый, отдохнём от прозекторской. А там, глядишь, и новые книжки твои народ зачитает до дыр».

Их жена и мама Мира научила разговаривать меж собой в славянской риторике — и они, люди современные, кому не чужды новомодные слова да заморские аббревиатуры, дома любили речь такую. Поначалу будто в шутку, добро подтрунивая над Мирой, а затем и сам Бава Савельевич втянулся — уважаемый доктор, в столь сложной и непростой профессии.

— Ну что, — молвила она, поправляя платок, — присядем на дорожку, как деды завещали?

— Присядем, — ответил Бава, и они втроём — он, она да дочка Ачима, заспанная, но с уже заплетёнными косами, — опустились на старый дубовый табурет у порога. Помолчали минуту, глядя друг на друга, будто собирая силы в единый узел. В доме стало тихо, лишь настенные часы отбивали дробь да где-то за стеной скрипнула половица.

— С Богом, — молвила Мира, осенив себя перуницей.

— С Богом, — повторил Бава, и они поднялись, словно сбросив тяготы московской суеты.

Бава был православным христианином: посты держал со тщанием, праздники чтил по чину, но к иным исповеданиям относился с уважением и кротостью — ибо не суди, да не судим будеши; у всякого свой путь и своё предназначение пред Господом. Супруга его, Мира Алексеевна, была из староверческого корня, благочестия древнего, закона строгого. Дочь же пока не крещена: к восемнадцати годам сама уразумеет, в какой вере пребывать. То её воля, её право перед Богом и совестью.

За окном уже раздался приглушённый сигнал такси: жёлтый «Фольксваген» мягко подрулил к подъезду, словно призрак рассвета, сотканный из тумана и резины. Водитель — грузный мордвин, из той старой, кремнёвой закалки, — молча, не обронив ни единого лишнего слова, помог уложить чемоданы в багажник, и его ладони, широкие, как лопаты, мелькнули в сером свете утра. Ачима с матерью устроились на заднем сиденье; девочка прижимала к груди альбом для зарисовок в нержавеющей обложке — отцовский подарок, купленный лишь вчера, ещё пахнущий терпкой типографской краской и обещанием тишины. Мира молчала, безучастно наблюдая за тем, что проплывало за окном автомобиля. Мордвин говорил протяжно, словно цедил сквозь зубы степной ветер, то и дело вплетая в речь мокшанские слова — тёплые и корявые, как старая кора дуба, хранящая память веков. Мира Алексеевна понимала его крепкое словцо и улыбалась уголками губ, не выдавая себя, будто тайная хранительница древнего наречия, впускающая в душу лишь отзвуки чужой брани.

Когда машина тронулась, водитель крякнул, покосился в зеркало заднего вида и буркнул себе под нос: — «Ёбалай, едут в такую рань в ноябрьское утро — не сидится дома, мать твою…» — и, чертыхнувшись уже по-мордовски, добавил: — «Кодама ёндолсь!» — что значит: «Вот же молния!» — ругательство, означающее досаду или нежданную напасть, словно удар грома средь ясного неба. Мира Алексеевна, чего греха таить, иногда прибегала к крепкому словцу, но никогда — в присутствии дочери. А вот с супругом любимым было и есть дело: злил он её подчас своим важным видом, этаким барином, распушившим перья, и она ворчала, а ему это безумно нравилось, заводило до дрожи. Он завлекал её под благовидным предлогом в спальню, целовал, обнимал — и вроде успокаивалась она, его хитрюга-лисица, тающая в его руках, как утренний туман.

До Шереметьево ехали молча — вернее, говорила одна Мира, негромко, смотря в окно на проплывающие мимо спальные районы, на бетонные коробки новостроек, на редкие зелёные острова парков, что уже чернели голыми ветвями. Она перечисляла, что не забыть: запасные батарейки для диктофона, тёплые носки, зонт — хотя в Карелии в ноябре зонт бесполезен: дождь там косой и злой, под него надо одеваться по-другому. Бава кивал, слушал вполуха, глядя на неё в зеркало заднего вида: как она поправляет платок, как гладит дочь по голове, как на губах у неё застывает полуулыбка — та самая, с которой она пишет свои мистические повести, когда слова текут сами собой, словно диктуемые кем-то свыше.

В аэропорту было людно, но ровно настолько, чтобы не чувствовать давки. У стойки регистрации они выстояли очередь в двадцать минут, сдали багаж — старые кожаные чемоданы, купленные ещё в первый год брака, — и прошли в зал ожидания. Ачима сразу прильнула к стеклу, разглядывая взлетающие лайнеры, и каждое её «ой, смотри, папа!» отзывалось в груди Бавы теплом, разливающимся, как чай с шиповником.

Самолёт — узкофюзеляжный «Сухой Суперджет», видавший виды, с потёртыми креслами и слабым запахом отработанного керосина — оторвался от полосы ровно в десять утра, когда Москва уже натянула на плечи своё серое пальто. Ачима сидела у иллюминатора, Мира — в центре, Бава — у прохода. Пока лайнер набирал высоту, пробивая низкие облака, они молчали, глядя, как столица уходит вниз, растворяется в белом мареве, превращается в карту, где все маршруты уже не имеют значения.

Через час с небольшим самолёт пошёл на снижение, и когда облака расступились, под ними открылась земля Карелии — бескрайние леса, перемежаемые лентами замерзающих озёр, редкие нити просёлочных дорог, деревни, что казались игрушечными с высоты. Мира прильнула к иллюминатору, и Бава почувствовал, как напряглась её рука, сжимающая его ладонь, — не от страха, а от той особой, почти священной радости, что бывает, когда предчувствие сбывается.

Вышли они в Петрозаводске под мелким, как рассыпанная соль, дождём. Аэропорт — небольшой, уютный, с модными рекламой и цифровыми табло элементами в отделке — встретил их запахом сосны и чудесного отпуска. На парковке их уже ждал внедорожник цвета мокрый асфальт, суровый и брутальный, как сама природа Карелии, арендованный заранее: хозяин, седой карел с умными глазами и трубкой в зубах, вручил ключи без лишних слов, показав лишь, где какой рычаг, и пожелав доброй дороги.

Бава загрузил вещи, усадил семью, принял автомобиль, переданный ему в аэропорту, сел за руль и, выруливая на трассу, ведущую к Онежскому озеру, взглянул в зеркало заднего вида. Мира уже дремала, уронив голову на плечо дочери. Ачима, уставшая, но всё ещё полная восторга, смотрела в окно, водя пальцем по грязному стеклу, рисуя какие-то знаки — может, цветы, может, имена. И Бава подумал: вот она, та самая дорога — не на дежурство, не к очередному мёртвому телу, не в казённый кабинет с графиками и отчётами. Дорога к дому, где пахнет туманом.

Туман сползал на лоно сонных вод, Как вздох праматери, извечный и глубокий. Карелия вела свой хоровод, Свет пропуская сквозь туман молочный. Там сосны-исполины в небеса Вросли корнями в каменные складки, И древних скал седая полоса Хранила тишину в земном порядке. В гранит вцепились хваткою слепой Древесных рук настойчивые жилы, Ведомые не почвой — лишь судьбой Да волей первозданной, тайной силы. А воздух, густ и девственно прохладен, Горчил багульником и близостью волны, И пился, как живица хвойных впадин, В преддверии великой тишины. Озёрный плеск о стылые края Шептал преданья языком прибоя, И слушала смиренная ладья О том, что пели предки пред бедою. То не был бег от шумной суеты, Но зов истока, где в янтарном теле Застыло время, сбросив лоск пустой, В смолистой, нескончаемой купели. Там, где туман венчал собой миры, Земля и небо слились воедино. Мы вышли из привычной нам игры, Оставив маски в пройденных низинах. И, растворяясь в бездне вековых зеркал, Где плачут воды встречей бесконечной, Наш дух — прозрачен, истинен и мал — Обрел приют в гармонии извечной.

Бава встретил Миру тринадцать лет назад. Был он тогда молод — патологоанатом, только начавший работать в морге, с руками, привыкшими к тишине, и сердцем, ещё не ведавшим, что такое удар молнии. А она — хрупкая, двадцати шести лет, точно воробушек с лисьими очами: угловатая, острая, вся из скул, тонких рук и лёгких ног в широких штанах. Короткая стрижка, пирсинг — и за плечами череда утрат. Она приходила к нему снова и снова, заказывала меру гроба: дед, бабушка, родители, брат — один за другим, вереницей, будто судьба испытывала её на излом. А она всё держалась, всё улыбалась сквозь слёзы, и была мила до дрожи. Он набрал её номер — просто позвал в кафе. И влюбился.

Он вырос в доме, где пахло йодом и правдой: отец — врач, мать — следователь. Справки навели быстро: девица добрая, лингвист, служит в музее. И Бава пропал. А Мира — оттаяла. Сыграли свадьбу в кругу друзей, тихо, но счастливо. А вскоре родилась дочь — Ачима Бавовна, дитя, сотканное из любви родителей, бабушек и дедов. И Мира, сидя в декрете, начала писать книги. Муж поддержал. И вот так, год за годом, они живут — дружно, нежно, счастливо.

Дорога вилась промеж сосен, что тянулись к небу, аки длани, сложенные в молитве — не о хлебе насущном, но о покое для душ усталых. С каждой верстою градская суета истаяла, уступая место тишине первозданной, кою нарушал лишь шорох колес да редкий глас птицы, возносящей хвалу лесу. Бава правил твёрдо, без суеты — он вбирал в себя перемену декораций, чуя, как с рамен спадает груз бессонных ночей и стылых коридоров, что давили плечи долгие месяцы.

Мира отворила очи, едва они свернули на грунтовку, уходящую в сердцевину леса, и узрела, как древа смыкаются над дорогой шатром, пропуская лишь лоскуты бледного неба — лоскуты те, словно плат Богородицы, укрывали путников. Ачима приникла носом к стеклу, разглядывая коряги, поросшие мхом седым, и следы звериные на влажной земле — следы те вели в чащу, где, верно, таилось древнее чудо.