Спекулятивное мышление. Диалектика фикции

Предельное напряжение между абсолютностью устремления и относительностью достижения станет движущей силой дальнейшей эволюции термина. Новое время попытается разрешить его, либо секуляризовав спекуляцию и превратив её в синоним теоретической науки, либо, например у Канта, радикально ограничив её притязания.

Латентное экономическое значение «расчётливый взгляд»

Прежде чем обратиться к истории, нужно зафиксировать ещё один важный сдвиг, произошедший в средневековом понятии спекуляции, — сдвиг, связанный с латинским словом speculatio в его юридическом и экономическом употреблении.

Уже в поздней античности и раннем Средневековье у слова speculatio появляется значение, далёкое от возвышенного созерцания: спекуляция как разведка, высматривание, но также и как спекуляция в почти современном смысле, а именно скупка товаров в предвидении роста цен.

В кодексе Юстиниана и в более поздних юридических текстах встречается выражение crimen speculationis — преступление, связанное со скупкой зерна или других продуктов с целью перепродажи по завышенной цене.

Данное значение, разумеется, оставалось периферийным на фоне господствующего теологического употребления, но никогда не исчезло полностью. В нём сохранялась память о римской specula — сторожевой башне, с которой высматривают не только врага, но и торговые корабли, о speculatio как о расчётливом, заинтересованном взгляде.

Средневековье, сосредоточенное на небесном, отодвинуло это значение на задний план, но не уничтожило. Оно дремало в языке, чтобы пробудиться в эпоху Возрождения и особенно в XVII—XVIII веках, когда спекуляция окончательно обретёт финансовое кредо.

Три вектора средневековой трансформации

Итак, средневековая трансформация понятия спекуляции представляет собой сложный процесс, в котором можно выделить три основных вектора.

Во-первых, спиритуализация: speculatio становится синонимом чистого умозрения, оторванного от чувственного взгляда.

Во-вторых, этизация: спекуляция требует очищения души, аскезы, отрешения от мира.

В-третьих, сохранение латентного практического значения: в тени возвышенного созерцания продолжает жить speculatio как расчётливый, заинтересованный взгляд, готовый извлечь выгоду из замеченной возможности.

Все три вектора будут по-разному активированы в последующей истории. Гегель попытается синтезировать первый и третий, показав, что чистое умозрение и практический интерес не исключают друг друга, а диалектически связаны. Но потребуется пройти через горнило новоевропейской философии, чтобы в этом убедиться.

3. Новое время

Спекуляция как синоним теоретического знания

Средневековье вознесло спекуляцию к вершинам божественного созерцания, а Новое время секуляризует её и одновременно проблематизирует.

С одной стороны, термин «спекулятивный» становится почти синонимом «теоретического», обозначая вообще всякое познание, не направленное непосредственно на практику. С другой, именно в Новое время впервые ставится под вопрос сама возможность спекулятивного познания, его границы и его право на существование.

Судьба самого понятия от Возрождения до Канта показывает, как спекуляция постепенно утрачивает привилегированный статус и оказывается перед судом критической философии.

Возрождение: возврат к истокам и первые трещины

Эпоха Возрождения возвращает понятию спекуляции античную многозначность. Гуманисты, обращаясь к латинским источникам, восстанавливают связь speculatio с созерцанием природы и человека. У Пико делла Мирандолы, например, спекулятивная философия — это путь восхождения к божественному через познание мира, путь, на котором человек реализует свою свободу.

Однако уже здесь намечается трещина. Возрожденческий интерес к природе, к эмпирическому миру, постепенно смещает акцент с чистого умозрения на наблюдение и эксперимент. Speculatio всё чаще означает не мистическое погружение в божественную бездну, а теоретическое рассмотрение природных явлений.

Это ещё не разрыв, но уже симптом грядущего разделения.

XVII век: спекуляция против эксперимента

С возникновением новоевропейской науки в XVII столетии трения между спекулятивным и эмпирическим знанием выходят на первый план. Фрэнсис Бэкон в «Новом органоне» противопоставляет свою индуктивную экспериментальную философию «спекулятивности» схоластов, которую он обвиняет в бесплодности.

Спекуляция здесь есть познание, оторванное от опыта, витающее в облаках абстракций и не приносящее практических плодов. Это уничижительное значение закрепится в научном дискурсе надолго.

Однако в том же XVII веке термин сохраняет и позитивный смысл. Для Декарта, Спинозы, Лейбница спекулятивное мышление — синоним строгого философского рассуждения, опирающегося исключительно на ясные и отчётливые идеи, на аксиомы и дедукцию.

Спекуляция здесь противостоит не столько эксперименту, сколько предрассудкам, мнениям, чувственной недостоверности. Она есть путь к истине, независимый от капризов чувственного восприятия.

Рационализм и эмпиризм: два полюса спекуляции

Размежевание рационализма и эмпиризма в XVII—XVIII веках задаёт два полюса, между которыми будет колебаться понятие спекуляции.

Для рационалистов спекулятивное познание — высшая форма знания. Спиноза в «Этике» строит свою систему геометрическим методом, дедуктивно выводя всё многообразие мира из единой субстанции. Это чистейший образец спекулятивной философии: мысль движется от первопринципов к следствиям, не обращаясь к опыту. Лейбниц, различая истины факта и истины разума, отдаёт безусловное первенство последним, которые познаются именно спекулятивно.

Для эмпириков, напротив, спекуляция — это синоним схоластической пустоты. Локк в «Опыте о человеческом разумении» критикует тех, кто, «спекулируя» о субстанциях и сущностях, упускает из виду реальное устройство человеческого познания и его границы. Юм доведёт критику до логического конца, показав, что чтисто спекулятивные идеи причинности, субстанции, Я суть лишь привычки ума, не имеющие объективного обоснования.

Вольф и немецкая философия: спекуляция как система

В Германии XVIII века понятие спекуляции получает новое развитие благодаря Христиану Вольфу и его школе. Вольф строит грандиозную систему философии, в которой спекулятивное познание занимает центральное место.

Здесь спекулятивная философия — наука о возможном, поскольку оно возможно. Она исследует основания бытия и мышления, не зависящие от опыта. Вольф делит философию на теоретическую (спекулятивную) и практическую, закрепляя данное разделение в университетском обиходе.

Именно в вольфианской школе формируется тот язык, на котором позже заговорит немецкая классическая философия. Термин «спекулятивный» становится техническим, обозначая определённый тип рационального познания, противопоставленный эмпирическому.

Однако сама вольфианская спекуляция остаётся рассудочной и догматической. Она не знает диалектики, не знает противоречия как движущей силы мысли. Это царство формальной логики, где все понятия строго разграничены и неподвижны. Именно против столь окостеневшей спекуляции выступит Кант.

Кант: критика спекулятивного разума и новое оправдание

Иммануил Кант совершает переворот в судьбе спекулятивного мышления. «Критика чистого разума» имеет подзаголовок, который прямо отсылает к нашей теме: критика разума с точки зрения его спекулятивных притязаний.

Кант показывает, что традиционная метафизика, претендовавшая на спекулятивное познание Бога, души и мира как целого, выходит за пределы возможного опыта и потому неизбежно запутывается в антиномиях. Спекулятивный разум, предоставленный самому себе, с неизбежностью впадает в противоречия.

Вынося строгий приговор старой, догматической спекуляции, Кант не отвергает спекуляцию полностью, сохраняя важнейшую функцию. Спекулятивные идеи разума (душа, мир, Бог) дают не познание, а лишь регулятивные принципы, направляющие рассудок в эмпирических исследованиях. Более того, в практической философии спекулятивные идеи обретают объективную значимость через моральный закон.

Таким образом, Кант ограничивает спекуляцию, чтобы спасти её в новом качестве. Он проводит границу между рассудком и разумом, где рассудок познаёт явления, а разум мыслит ноумены, не познавая их, но необходимо предполагая. Это различение станет отправной точкой для всего последующего немецкого идеализма.

От Канта к Гегелю: спекуляция на пороге диалектики

Кантовская критика поставила перед философией задачу: как возможна спекуляция после Канта? Если разум не может познавать сверхчувственное, не впадая в антиномии, то не означает ли это конец спекулятивной философии?

Фихте, Шеллинг и Гегель ответят на вызов по-разному, но общим будет стремление преодолеть кантовский запрет и восстановить спекуляцию в правах. Фихте покажет, что антиномии разума — не признак бессилия, а выражение деятельной природы. Шеллинг разовьёт идею интеллектуального созерцания как органа спекулятивного познания.

Гегель же пойдёт дальше всех: он превратит саму антиномичность, саму противоречивость разума в метод. Спекуляция перестанет быть либо догматическим утверждением, либо скептическим отрицанием. Она станет схватыванием единства противоположностей, движением, в котором противоречие не избегается, а удерживается и снимается.

Это будет уже не кантовская критика спекуляции, а спекулятивная критика рассудка.

Двойной итог Нового времени

Новое время оставляет понятие спекуляции в двойственном состоянии. С одной стороны, спекуляция окончательно секуляризуется и становится синонимом теоретического доопытного познания. Она институциализируется в университетской философии, получая строгие логические формы. С другой, подвергается разрушительной критике сначала со стороны эмпиризма, затем со стороны кантовского критицизма.

К концу XVIII века спекулятивная философия оказывается в кризисе: её притязания на познание сверхчувственного поставлены под вопрос, её метод признан догматическим. Но именно в кризисе рождается возможность нового диалектического понимания спекуляции.

Гегель, наследник и ярый «преодолеватель» Канта, превратит спекулятивное мышление из синонима догматической метафизики в обозначение высшей формы разума, способного удерживать противоречие и видеть в нём не тупик, а путь к истине.

Новое время завершается вопросом, на который ответит немецкий идеализм: возможна ли спекуляция после ее критики?

***

Первая глава книги проследила этимологическую и историческую траекторию понятия спекуляции от античности до Канта. Мы увидели, что термин изначально содержал в себе двойственность: созерцание и расчёт, возвышенное умозрение и практическое высматривание.

Средневековье спиритуализовало спекуляцию, превратив её в путь богопознания, но сохранило латентное практическое значение. Новое время секуляризовало термин и одновременно подвергло его критике, поставив под вопрос возможность спекулятивного познания.

Теперь мы готовы обратиться к философии, которая попытается разрешить кризис, — к немецкому идеализму и прежде всего к Гегелю, для которого спекуляция станет не просто одним из методов познания, но самой стихией мыслящего себя разума.

Глава 2. Генеалогия метода

Спекулятивное мышление до Гегеля

Гегелевское понятие спекуляции не возникло из ничего. Оно было подготовлено всем развитием немецкой философии конца XVIII — начала XIX века, и прежде всего работами Канта, Фихте и Шеллинга. Каждый из этих мыслителей внёс свой вклад в формирование того, что позже станет гегелевским спекулятивным методом.

Кант провёл границу между рассудком и разумом и показал неизбежность антиномий, в которые впадает разум, пытающийся мыслить безусловное. Фихте превратил антиномичность в движущую силу диалектики Я и не-Я. Шеллинг выдвинул идею тождества субъекта и объекта как основания спекулятивного познания.

Задача — проследить генеалогию гегелевской спекуляции, показав, что именно Гегель наследует у своих предшественников и в чём он их радикально преодолевает. Без генеалогического анализа гегелевская «Наука логики» рискует остаться герметичным памятником, тогда как она есть органический итог целой эпохи философского развития.

1. Кант как точка отсчёта

Рассудок и разум, границы спекулятивного

Иммануил Кант стоит у истока всей проблематики спекулятивного в немецком идеализме. Критическая философия задавала ту систему координат, в которой будут работать все последующие мыслители. Ключевое значение имеет кантовское различение рассудка и разума, а также его учение об антиномиях и о регулятивном применении идей разума. Именно Кант впервые со всей остротой поставил вопрос: возможна ли спекуляция как познание безусловного, и если да, то в какой форме?

Рассудок и разум: первое различение

Кант определяет рассудок как способность устанавливать правила, подводить многообразие чувственных созерцаний под категории. Рассудок работает в границах возможного опыта и познаёт явления, но не вещи сами по себе. Суждения всегда синтетичны, они соединяют чувственное созерцание с понятием.

Разум же, по Канту, есть способность умозаключать, выводить частное из всеобщего. Разум стремится к безусловному, к тому, что уже не обусловлено ничем иным. Он ищет абсолютную полноту условий для всякого обусловленного.

Это стремление естественно и неустранимо: разум не может не задаваться вопросами о Боге, душе и мире как целом. Однако именно здесь возникает проблема.

Идеи разума и спекулятивное применение

Разум производит идеи — понятия о безусловном. Кант выделяет три такие идеи: душа (безусловное единство мыслящего субъекта), мир (безусловное единство ряда явлений) и Бог (безусловное единство всех предметов мышления вообще).

Идеи не могут быть даны ни в каком опыте — они суть чистые понятия разума, или трансцендентальные идеи. Спекулятивное применение разума заключается именно в попытке познать безусловные предметы, выйти за пределы возможного опыта.

Здесь, согласно Канту, разум неизбежно терпит крушение.

Антиномии как приговор догматической спекуляции

Наиболее ярко крушение спекулятивного разума демонстрируют антиномии — противоречия, в которые разум впадает, пытаясь мыслить мир как целое. Кант формулирует четыре антиномии, каждая из которых состоит из тезиса и антитезиса, одинаково хорошо доказуемых.

Например, первая антиномия: мир имеет начало во времени и ограничен в пространстве — мир не имеет начала во времени и бесконечен в пространстве. Обе стороны могут быть строго доказаны, и обе при этом ложны, если понимать их как утверждения о вещах самих по себе.

Антиномии показывают, что спекулятивный разум, пытаясь познать безусловное, запутывается в неразрешимых противоречиях. Это приговор догматической метафизике, которая до Канта претендовала на спекулятивное познание сверхчувственного.

Регулятивное применение идей: спасение спекуляции

Означает ли это, что спекуляция невозможна вовсе? Кант отвечает отрицательно. Идеи разума не дают конститутивного познания, то есть не расширяют знание о предметах. Но они имеют регулятивное применение, направляя рассудок в эмпирических исследованиях, побуждая его искать всё большего единства и систематичности.

Идея души побуждает рассматривать все душевные явления как связанные в едином субъекте. Идея мира — искать всё более полные объяснения в ряду причин и следствий. Идея Бога — рассматривать природу так, как если бы она была создана высшим разумом.

Более того, в практической философии, в сфере морали, идеи разума обретают объективную значимость через моральный закон. Бог, свобода, бессмертие души становятся постулатами практического разума. Так Кант ограничивает спекуляцию, чтобы спасти её в новом, критическом качестве.

Наследие Канта для последующей традиции

Кантовская критика поставила перед философией задачу, которая определила развитие всего немецкого идеализма. Как возможно спекулятивное познание после того, как Кант показал его неизбежную антиномичность?

Ответы будут разными. Фихте увидит в антиномиях не тупик, а выражение деятельной природы Я. Шеллинг попытается преодолеть кантовский дуализм через идею интеллектуального созерцания. Гегель пойдёт дальше всех: он превратит саму антиномичность, саму противоречивость разума в метод.

Для Гегеля противоречие — не знак бессилия разума, а его подлинная стихия. Спекулятивное мышление не избегает антиномий, а удерживает их и движется через них к синтезу. В этом смысле Гегель — прямой наследник Канта, который радикально переосмыслил полученное наследие.

Гегель принимает кантовское открытие антиномичности разума, но отказывается от кантовского запрета на познание безусловного. Для Гегеля само движение внутри противоречия и есть познание безусловного не как неподвижного предмета, а как живого процесса.

***

Кант заложил фундамент проблематики спекулятивного в немецком идеализме. Он провёл границу между рассудком и разумом, показал неизбежность антиномий при попытке спекулятивного познания безусловного и предложил регулятивное применение идей как выход из кризиса.

Но решение осталось дуалистическим: явление и вещь в себе, рассудок и разум, теоретическое и практическое остались разделёнными. Преодоление дуализма станет задачей следующих поколений. Фихте первым попытается вывести всё из единого принципа — из деятельности Я.

2. Фихте как движение спекуляции

Диалектика Я и не-Я — задача преодоления дуализма

Иоганн Готлиб Фихте был первым, кто попытался радикально преодолеть кантовский дуализм. Для него кантовская вещь в себе была непоследовательностью, от которой следовало отказаться. Если философия хочет быть строгой наукой, она должна вывести всё содержание знания из единого принципа.

Таким принципом для Фихте становится Я — не эмпирическое, индивидуальное я, а абсолютное Я, чистая деятельность самосознания. Именно в движении Я Фихте впервые разворачивает диалектику, которая станет прообразом гегелевского спекулятивного метода.

Первое основоположение: Я полагает само себя

Фихте начинает свою систему с акта самополагания Я. Первое основоположение наукоучения гласит: Я полагает само себя. Это не вывод из чего-то предшествующего, а непосредственный акт, в котором Я и его бытие совпадают.

Я существует лишь постольку, поскольку оно полагает себя, и оно полагает себя именно как существующее. В этом акте уже заключена диалектика: Я одновременно является и субъектом (тем, кто полагает), и объектом (тем, что полагается).

Я есть тождество субъекта и объекта, но тождество, реализующееся через различие. Таков первый шаг к спекулятивному пониманию: абсолютное не неподвижное единство, а порождающее различие внутри себя.

Второе основоположение: Я полагает не-Я

Второе основоположение вводит противоположение: Я полагает не-Я. Это необходимо, потому что чистое самополагание абстрактно и бессодержательно. Чтобы Я могло познавать и действовать, ему нужно нечто отличное от себя, нечто, что оно может определять и преодолевать.

Не-Я всё, что противостоит Я: природа, объективный мир, материя ощущений. Но важно, что не-Я полагается самим Я. Значит, оно не нечто внешнее, независимое, вторгающееся извне, а само продукт деятельности Я, хотя и бессознательной.

Здесь Фихте радикально порывает с кантовской вещью в себе: никакой независимой от Я реальности не существует. Всё есть полагание Я.

Третье основоположение: взаимное ограничение и синтез

Первые два основоположения находятся в противоречии: Я полагает не-Я, которое противоположно Я и, казалось бы, должно его уничтожить. Но Я не может быть уничтожено, ибо оно есть сама деятельность.

Третье основоположение разрешает это противоречие через взаимное ограничение: Я полагает в себе делимое Я и делимое не-Я. Иными словами, Я и не-Я ограничивают друг друга в рамках единого абсолютного Я.

Вот самый первый в истории немецкого идеализма образец диалектического синтеза: тезис (Я полагает себя), антитезис (Я полагает не-Я), синтез (взаимное ограничение). Фихте называет свой метод антитетико-синтетическим. Он станет прямым прообразом гегелевской диалектики.

Деятельность и страдание: диалектика взаимоопределения

Дальнейшее развитие системы Фихте представляет собой развёртывание диалектики взаимного определения. Я определяет не-Я, но при этом само определяется им. Деятельность Я наталкивается на сопротивление не-Я, а данное сопротивление есть условие самой деятельности.

Без препятствия нет усилия, без не-Я нет самосознания. Я познаёт себя лишь через отношение к иному. Это чисто спекулятивная структура: тождество Я достигается только через различие с не-Я и через снятие этого различия.

Фихте демонстрирует на примере теоретического и практического разума, что в теоретическом отношении Я определяется не-Я (познаёт объект), а в практическом — Я определяет не-Я (преобразует мир). Обе деятельности суть моменты единого процесса самопознания абсолютного Я.

Бесконечное стремление и недостижимый идеал

Важнейшая черта фихтевской диалектики — принципиальная незавершённость. Я никогда не достигает полного тождества с собой, полного снятия не-Я. Не-Я всегда остаётся как то, что должно быть преодолено.

Абсолютное Я не наличное состояние, а бесконечное стремление, идеал, к которому эмпирическое я бесконечно приближается. В этом Фихте остаётся кантианцем: спекулятивное познание абсолюта есть бесконечная задача, а не завершённое обладание.

Гегель позже упрекнёт Фихте именно в том, что противоречие никогда не снимается окончательно, ожидаемый синтез остаётся долженствованием. Гегелевская спекуляция, напротив, будет сразу утверждать, что абсолютное всегда уже достигнуто, что дух всегда у себя, только не знает об этом факте.

Продуктивное воображение как орган спекуляции

Особого внимания у Фихте заслуживает понятие продуктивного воображения. Именно оно осуществляет синтез противоположностей, порождает ту «видимость», в которой Я и не-Я встречаются и взаимно определяются.

Продуктивное воображение — бессознательная деятельность, создающая сам мир явлений. Оно есть подлинный орган спекуляции, хотя Фихте ещё не употребляет данный термин в гегелевском смысле.

Позже Шеллинг разовьёт эту идею в интеллектуальном созерцании, а Гегель превратит в учение о спекулятивном мышлении как сознательном методе.

Фихте и Гегель: преемственность и разрыв

Фихте впервые в истории философии сделал диалектику методом построения системы, показав, что противоречие не ошибка, а движущая сила мышления. Он понял абсолютное не как неподвижную субстанцию, а как деятельность, как субъект.

Всё это войдёт в плоть и кровь гегелевской философии, однако Гегель радикально переосмыслит фихтевское наследие. У Фихте диалектика остаётся субъективной: она разворачивается внутри Я, а не-Я есть лишь его продукт. Гегель же перенесёт диалектику в само бытие, в саму вещь.